moonflower: 500 лет, чтобы полюбить

      Маленький огонёк рассекает непроходимую темноту улицы и единственный горит, освещая стан уже давно не юной девицы, сидящей на скамье возле длинной резной колонны. В её руках свёрнутый холст, на котором просвечивается красная краска и чей-то силуэт — странный и слегка грубоватый по контуру, но всё же способный заинтересовать стоящего поодаль парня.       Бан Чан чувствует своё тело непривычно лёгким и воздушным. Рукава его ханбока небрежно стелятся по сильным рукам, однако в талии он немного висит, словно великоват. Вокруг не было места, куда можно было бы завернуть ещё, и Крис просто идёт вперёд, перебирая вязкими ногами в сторону девицы.       Её волосы завязаны сложным пучком, похожим на заплетённые между собой косы и закреплённые с помощью шпилек, чуть выше лба прилизанность корней сохраняет тёмно-синий ободок, а рядом с ухом красуется украшение — блестящая заколка в виде нескольких цветов, соединённых крепкой лозой с листьями, увитыми яркими драгоценными камнями. Казалось, что девушка постоянно обращает беглый взгляд на полную луну в небе, а потом снова опускает подбородок в ожидании чего-то.       ❝ Кого… она ждёт? И почему ждёт… О чём думает и что у неё в руках?.. Если это холст… Значит, хочет сделать что-то со своим рисунком? ❞       Крис делает ещё один шаг вперёд, прежде чем выдвижная дверь рядом с тусклым фонарём со свечой внутри отворяется, и девушка резко отклеивается от скамьи, со звёздами в глазах рассматривая образ в тени.       — О, Вы ещё не ушли! Как прекрасно!       Чан стопорится и щурится. Улыбка девицы кажется ему донельзя знакомой, однако лицо её он видит впервые. Тот человек, на которого она смотрит, был полностью укрыт темнотой, но красные рукава его одеяний были точно такими же, как и у Чана.       Они о чём-то заговорили, не обращая внимания на происходящее вокруг, однако Крис не мог распознать ни слова. Он собирается прислушаться, однако непривычные мурашки от внезапно выступившего тепла на плече заставляют оцепенеть и забыть про то, о чём болтали девушка с неизвестным мужчиной.       Кажется, что его коснулась чья-то рука. Она была почти раскалённой, обжигала кожу, но Чан не мог сдвинуться с места, словно приклеился к асфальту. Его тело тотчас же затрясло от внезапно накатившей паники — это было похоже на кошмар, обвивающий его мозг липкой лозой.       — Разве это не ужасно?.. — произносит вдруг хриплый голос справа, исходящий от человека, который касается плеча Бан Чана. — Он… Он не может предать меня просто так. Мой брат… не должен был так со мной поступать. Он должен был выбрать меня с самого начала.       Чан теряет дар речи. Медленно, но верно мужчина и женщина переводят свои взгляды в сторону подростка и сверлят его своими ничего не выражающими, мёртвыми чертами лиц. Он вдруг видит, как у девушки на молочной коже тонкой шеи отпечатываются синие пятна, похожие на синяки, нарисованные в виде толстой линии по горизонтали, а мужчина, до этого скрытый тенью, приобретает краски. И его рукава, до этого просто казавшиеся красными, становятся бордовыми от запёкшейся крови, разбрызганной почти по плечи.       Крис оступается от ужаса. Чья-то горячая рука продолжает удерживать его на месте, заставляя смотреть, как мужчина вдруг подходит к девушке, подставляющей свою синюю шею, и обхватывает её окровавленными руками, чтобы надавить на ярёмную впадину большими пальцами.       ❝ Ч-чертовщина… Нужно помочь ей… Нужно что-то сделать, я не могу на это смотреть! Не могу… Не могу, не могу, не могу!.. ❞       Но, пока Чан думает, хрупкая девушка мягкой куклой оседает на пол. Её губы медленно бледнеют, становясь такими же синими, как шея, а веки с пушистыми ресницами вмиг тяжелеют. Они такие же тяжёлые, как бремя этого мужчины, который задушил её своими кровавыми пальцами, и более никогда не отделается от смертного греха.       — Он делал это ради меня, — произносит низкий голос, раздающийся хриплым эхом по затемнённому пространству. — Но я никогда… никогда его за это не прощу.       Чан хочет закрыть глаза, но будто по волшебству горячая рука не даёт этого сделать. Вместо этого Крис видит, как на груди мужчины вдруг растекается такое же бордовое пятно. Он смотрит на него, но парень не способен увидеть черты его лица, как бы ни старался. Вместо этого он слышит лишь грохотом проходящий по барабанными перепонкам голос…       — Я не смог спасти вас. Я НЕ СМОГ СПАСТИ ВАС!       

Спасти.

Спасти.

С-п-а-с-т-и…

Спать… Клонит в сон…

             — Эй, малой, просыпайся!       Чан вдруг подрывается и тут же влетает лбом в переднее сидение. Боль расходится слегка острым ощущением по коже, и Крис хватается за него, спешно потирая. Его кудрявые волосы торчат в разные стороны, создавая подобие птичьего гнезда, а тёмные круги под глазами лишь добавляют образу изюминку измотавшегося ученика старших классов.       Лучи яркого весеннего солнца резко бьют в глаза и обжигают кожу. Крису хотелось поспать ещё полчаса, но только если с более-менее спокойными, умеренными снами, а не с психологическими триллерами для эмоционально устойчивых…       — А… Что? — спросонья бормочет он, потирая веки.       — Подымайся, говорю! Мы уже приехали, конечная!       Наконец Крис может распознать в лице странного усатого дяденьки водителя автобуса. Осознание бьёт в голову несколькими щелчками, и Чан подрывается с места, тут же уставившись в окно. Небольшой городской автобус глох на общей стоянкой перед огромным белыми зданием: каждое из его окошек было чуть затемнено и имело форму квадрата с идеально ровными сторонами, модерн-конструкции помогали ему выглядеть современно и свежо, а небольшой парк рядом добавлял изюминку хорошо обустроенному общественному пространству.       — О… Уже? — небрежно бросает Чан, пытаясь прийти в себя из-за головной боли. — Простите… Просто уснул.       ❝ Я медленно схожу с ума. Давай, Крис, ты со всем справишься. И не такое проходили, что, не выдержим что ли?.. ❞       Выйдя из автобуса, Чан осторожно поправляет рюкзак и тяжело вздыхает. Было ещё утро, и целый день ему предстояло провести здесь, как это было из недели в неделю. Он сразу же убирает со своего лица дикую усталость, натягивает яркую, обнадёживающую улыбку и шагает в сторону прозрачных дверей, за которыми его так и поджидает горькое чувство отчаяния и тягостной вины.       — Здравствуйте, я к Бан Элизабет Ён, — отчеканивает Чан фразу, выученную наизусть.       — Часы посещения с девяти до двенадцати с шести до восьми вечера, — монотонно отвечает ему женщина на стойке регистрации, а затем поднимает на него свои большие глаза и прищуривается. — А Вы кем являетесь…?       — Я… её сын.       Белые стены давят на сознание. Чан уже привык к запаху медикаментов — он планирует посвятить всю свою жизнь работе врачом, но это совершенно отличается от чувства, когда ты идёшь в больницу по причине больного родственника. Намного… Намного отличается.       Особенно, когда это твоя родная мать.       Дверь со скрипом отворяется. Женщина с книжкой в руках медленно водит глазами по размывающимся чёрным строчкам с аккуратно выведенными необычным шрифтом буквами. Чан ещё раз поправляет рюкзак, затем белый халат, который на него нацепила медсестричка, и слегка постукивает по дверному косяку, привлекая внимание.       — Тук-тук. Я с едой, — понизив тон, тепло говорит он и закрывает дверь. Женщина наконец отвлекается от книжки и кивает ему в ответ.       — А я думала, ты уже не придёшь, — тихо смеётся она. — Доброе утро, Крис.       — Как ты тут, ма? — спрашивает Чан, ставя большой рюкзак на стул и вытаскивая оттуда контейнеры с едой. — Надеюсь, тот врач уже уволился, и никто больше не будет меня отчитывать за то, что я приношу еду, которую ты любишь.       — Да вот как раз хоть одна хорошая новость, — качает головой Элизабет. — Твоя жалоба всё же подействовала, и мне сообщили, что моего лечащего врача поменяли. Конечно, сначала отказывались, указывая на то, что этого делать нежелательно, но потом, кажется, передумали и нашли кого-то компетентного...       — Что, правда? — отвлекается от еды Чан. — Чудесно! Этот врач всё время тобой пренебрегал. Я никогда не забуду тот день, когда они тебя забыли покормить… Что бы ты тут делала, если бы я не сорвался и не приехал на такси! — Бан распечатывает палочки. — Ну хоть врача-то представили тебе?       — Пока нет. Заходила только медсестра сегодня, давала таблетки.       — Они смеются над нами, — фыркает Чан, засовывая пластиковый пакет обратно в сумку. — Тебе нужно было изначально уезжать вместе с папой в Сидней. Там, может быть, всё было бы иначе…       — И оставить тебя здесь совсем одного? — хрипло бормочет мать.       — Я и так тут один, мам…       Повисла звенящая тишина. Женщина почесала голову и слегка прошипела — видимо, всё-таки болит. А иначе и нельзя было — она просто привыкла скрывать свою боль и делать вид, что всё в порядке, пока Чан видел её насквозь.       — Да-а-а… Всё-таки, сеульская больница была лучше… И я привыкла к ней, за три-то месяца… — отвлечённо мычит она, хлопая глазами, пока Крис тонет в её спокойном, сдержанном тоне.       Такое чувство, что глиобластома у него, а не у матери.       Утешать он перестал ещё в первые недели, когда узнал, что его мама больна. В тот день был ужасный скандал: отец, приезжавший навестить жену и сына, случайно обнаружил документы, которые свидетельствовали о серьёзной болезни. Чан до сих пор не мог её простить за то, что она скрыла ото всех и вела себя так, словно ничего не произошло. Но также чувство вины преследовало и его: Крис мог заметить, как часто Элизабет страдала от головных болей, как её конечности сводило судорогой, но она улыбалась, отнекиваясь, будто это простой тремор рук. Крис мог бы спросить, что не так, но не обращал внимания.       Крису пришлось переезжать в Сеул вместе с родителями. Он проходил домашнее обучение несколько месяцев и уже было смирился с тем, что никогда больше не увидит своих друзей в Канныне, пока не стало понятно, что платить за лечение в столице они более не смогут.       Отец работал в Австралии и не мог потянуть такие расходы со своей дистанционной работой в компании, зарплату с которой постоянно сокращали. Они изначально не были так богаты: мать родила Чана в восемнадцать лет, и уже тогда ей пришлось брать непосильную ответственность за свои поступки. Теперь, когда Элизабет более не работала, а отец не мог оплачивать счета, перед их семьёй встал выбор: либо мать уезжает вместе с отцом в Сидней и лечится там, либо остаётся, но в Канныне и только с Чаном, который возьмёт ответственность за всё и будет изо всех сил помогать больной родительнице, во что бы то ни стало.       И вот они здесь: Элизабет Бан задумчиво ковыряет пибимпап деревянными палочками, а Крис непрерывно смотрит на неё, боясь, что они сделали неправильный выбор.       — Говорят… медикаменты мне не помогут, — как-то размыто говорит женщина.       — Всё помогает. Новый врач наверняка… Наверняка скажет так же, — успокаивает тихо Крис. — Даже если так, будешь проходить химиотерапию. В конце концов всё равно придётся сделать операцию, так ведь?.. Это, конечно, дороже, чем медикаментозное лечение под наблюдением врачей, но… здоровье, конечно, важнее… — Чан вздыхает. — Ну ничего. Если будет так, то я просто устроюсь на неполные рабочие дни уборщиком где-нибудь, или, может, буду писать диссертации в интернете… Твой сын может, мам. Я не зря ведь учусь.       — Может, мне просто стоило умереть, нежели тревожить вас с папой…       Чан на секунду стопорится и давится воздухом. Его щёки бледнеют, прежде чем брови сдвигаются к переносице, и он хлопает ртом от возмущения.       — Не говори так, ясно! — Не рассчитав, он буквально вспыхивает. — Ты из-за этого и скрывала от нас всё, да? Думаешь, что мы смиримся, если… тебя не станет?       Мама, поджав губы, кладёт деревянные палочки обратно в контейнер. Чан чувствует себя виноватым. Он за всё… за всё чувствует себя виноватым.       ❝ Оно и понятно, почему мама хочет, чтобы всё закончилось… Она просто не хочет, чтобы мы страдали из-за неё. Что она, неопытная и юная, обрекла меня на какие-то там мучения… Но я не вынесу. Я буду винить себя до конца жизни, потому что должен был заметить раньше. Опухоль разрослась сильнее за те полтора месяца, которые мама ходила без лечения… ❞       — Просто… просто не говори так, ладно? — смягчается Чан и осторожно берёт Элизабет за руку. Она улыбнулась краешком губ. — В любом случае, я буду всё время рядом. Пока тебе не станет лучше…       Вся ответственность на нём. Крису пришлось рано повзрослеть, чтобы защищать своих близких и ставить их на первое место. Может быть, поэтому он так зациклен на помощи другим и ведёт себя, как самый настоящий альтруист. Чану просто невыносимо смотреть на то, как человеку может быть плохо.       — Я вот несколько дней назад подружился с хорошим парнем в школе, — быстро меняет тему Крис.       — Ещё один человек, которого ты хочешь защищать? — улыбается мама.       — Можно… и так сказать.       — Не слишком ли много ты берёшь ответственности, Крис? Сначала Юна с кружком, а потом…       — Ты для меня всё равно важнее, — перебивает её парень. — Даже если я хожу в кружок рисования ради неё или помогаю кому-то дружбой… Я всегда вернусь к тебе. Ты же это знаешь.       — Хм… Тогда, может, вернёшься сегодня ещё раз вечером и купишь мне фрукты? Мне вчера весь вечер хотелось апельсинов…       Крис мог лишь согласиться. Такой он человек — добрый, дружелюбный, щедрый.       Зависимый. И несвободный.

***

Я не смог спасти вас.

Я не смог спасти вас.

Я не смог спасти вас.

Прости. Прости, Феликс.

      По кабинету разносится прерывистое мычание и шмыганье носом. Горит лишь одна настольная лампа, да и та стоит в самом углу. Кабинет врача обычно всегда пропускает очень много света через панорамные окна, так что тому не нужны светильники — лучи солнца всегда стремятся к нему, куда бы он не пошёл, дарят свою энергию и распространяют её на других. Пока, конечно, светило не заходит за горизонт, превращаясь сначала в большой красный шар, а затем полностью исчезая за тонкой линией.       — Господин Феликс! Господин Феликс!       Врач, сидящий за столом в мятом халате полулёжа, вмиг подрывается с места и оглядывается по сторонам, спросонья не понимая, что произошло.       ❝ О, боги! Снова вырубился на рабочем месте… Мне надобно больше спать в перерывах, питаясь лучами, а не ходить по ночам и нападать на подростков с Ли Минхо… ❞       — Господин Феликс, ну Вы чего спите! — скрещивает руки на груди молодой парень с длинными волосами, которые сзади были небрежно завязаны в хвост.       — Искренне прошу прощения, Хёнджин-а, — встаёт из-за стола Феликс и подходит к зеркалу над раковиной, чтобы поправить торчащие в разные стороны светлые локоны. — Меня Ли Минхо утомил… Представь себе, потащил меня издеваться над ребёнком… Я из-за него все силы исчерпал вчера… Даже спрашивать не стал, как у него там с ним. Ему-то везёт, ему спать не надо, а я страдаю!       Хван Хёнджин недовольно покачал головой, но тут же замешкался, нервно забегав глазами по комнате. В ней был беспорядок, как и обычно — Феликс никогда особо не следит за чистотой своего врачебного кабинета, чем всегда ворошит присущий Хвану перфекционизм. Тот сразу же начинает поправлять папки на деревянном столе, испачканном в чернилах и…       — Иу, это что, слюна? — фыркает Хёнджин. — А что, у духов вырабатываются слюни?       — Эй, я же не совсем ещё мёртвый, — поправляет воротник рубашки Феликс ладонями, спрятанными в резиновых перчатках - отличное предохранение от очередного случайного прикосновения, которое может привести к прочтению прошлых жизней. — А тебе стоит быть повежливее. Я хоть и почил юным, но старше тебя аж на… — Он задумывается, высчитывая. — Ну, где-то плюс-минут на пятьсот шесть лет. Не могу сказать точно, я, к сожалению, себя не помню так же, как и дату смерти.       ❝ Ну вот всё время он такой… Лучше бы жизнь впустую не тратил и наконец обзавёлся прекрасной дамой или поднялся бы по карьерной лестнице, вместо ассистента, стал каким-нибудь хирургом. Причём, самым красивым хирургом во всей больнице. С такой внешностью ему только позавидовать можно… Если бы я только мог, я бы себе волосы такие же отрастил. Жаль только, что у духов волосы не растут вообще… ❞       Больница эта уже давно не новая. Скитаясь по городу все эти годы, Феликс искал своё предназначение и занятие, чтобы скоротать время. Пока Минхо запирался в своём родном доме или играл на каягыме, будучи загадочным уличным музыкантом, Ликс понял, что его главная цель, как духа солнца, — помогать людям. А кто помогает лучше, чем доктор?       Выучился в академии ещё двести-триста лет назад и стал профессиональным лекарем, с каждым годом совершенствуясь всё больше и больше. Но он был далеко не простым — его светлые, тёплые силы и волшебная энергия оказались отличным помощником в управлении заболеваниями и в профилактике неизлечимых болезней. Феликс собирал новую информацию, много учился ввиду прогресса и нашёл своё пристанище в больнице за городом. Он был здесь лечащим врачом и хирургом ещё со времён заката Чосона и колонизации Кореи, затем помогал раненым во время Корейской войны вместе с Минхо, а после нашёл здесь своё постоянное место работы.       Феликс видел всё: как приходят и уходят пациенты, как умирают и рождаются, как работают и уходят на пенсию. И ассистентов сменилось у него много — одним из них как раз стал Хёнджин, который усиленно копошится в бумагах на столе Феликса и что-то пытается найти.       ❝ Хёнджин, однако, не похож на моих предыдущих помощников. Он не такой беспечный, как Ким Хвиин, не такой уставший, как Ли Шинхёк… Если бы он не кружился ещё так из стороны в сторону от стресса, он отлично подошёл бы на моё место, если я когда-нибудь уйду. Но… не состарится ли он к тому моменту?.. ❞       — Господин Феликс, Вы вообще открывали документы о Вашем новом пациенте на лечении, которые я Вам дал? — вдруг выпрямляется Хван и недовольно смотрит на старшего.       — О, та синяя папка? — вскидывает брови Феликс и плюхается на стул с колёсиками, подъезжая поближе к столу. — Кажется, я положил её… Ну, вот она! — Феликс вытаскивает её из-под стопки зелёных тетрадок и подаёт ассистенту.       — В таком бардаке вообще ничего найти нельзя…       — Ты просто не понимаешь ничего. Это называется «творческий беспорядок». Мне так легче всего работать. Как говорится, «со-о-олнце не любит порядок, но луна-а-а»…       — Кончайте. Тем более, так не говорят, — серьёзно отчеканивает Хван и с громким стуком кладёт папку. — Вы хотя бы ходили и проверяли пациентку?       — Ну-у-у… На самом деле… — бормочет Феликс, почёсывая затылок и вспоминая, как ровно перед этим сказал что-то медсестричке, а потом вырубился за столом. - Ну, я думал, что ты уже сходил, да и таблетки она...       — Господин Феликс, так же нельзя! — всплескивает руками Хван. — И Вы снова сотрёте всем память или поменяете сознание, чтобы все подумали, что Вы добросовестно выполняете работу? На кону стоит человеческая жизнь!       — Айщ, иногда я жалею, что рассказал тебе про то, кто я… Буду чувствовать вину, если сотру тебе память. — Феликс встаёт со стула и поправляет халат. — Пока я рядом, человеческая жизнь в безопасности, ясно? А сегодня я просто уснул… Знаешь же, мы, духи, имеем отличный от людей режим. Да и потом, чего ты ругаешься? Я уверен, что Бёль уже дала ей три дозы.       — Если Вы знаете свой режим, то должны его соблюдать. В любом случае, просмотрите её материалы и пойдите проведать.       — Так… Бан Элизабет Ён, тридцать семь лет отроду. Глиобластома второй стадии в височной доле… О-о-о, у неё врачом был Пак Хисон… Ну и слава богу, что перестал им быть, он тот ещё шнырь, человек нехороший… — бормочет себе под нос Феликс, а затем с хлопком закрывает папку. — Понятно. У неё медикаментозное лечение, на сегодня она все дозы правда приняла, значит её просто надо осмотреть. Ну и чего ты так переживал, а?       — Просто идите, — отмахивается Хёнджин. — А я пока приберусь тут у Вас. Ну и бардак…       — Только тетрадки мои не трогай! У них особенный порядок…       Уже через несколько секунд Феликс отточенным шагом направляется на первый этаж. Больница была большой и широкой, да и коридоров там не пересчитать — обычному человеку, который просто решил навестить родственника, наверняка может показаться очень тяжёлым не заблудиться в них. Однако Ликс за это время выучил все лазейки наизусть и мог найти нужную палату с закрытыми глазами.       ❝ Да… Сегодня я точно должен выспаться. Мне отчего-то ещё и сон снился, хотя обычно вообще ничего не снится… Это всё из-за Минхо. Я не способен на отчаянную злость, но на него бы я позлился. Иногда так не хватает человеческих эмоций… Если бы я ещё помнил, какими они были… ❞       Выдвижная дверь была слегка отворена. Феликс с небольшой усталостью во всём теле сначала осторожно стучит, а затем размашистым шагом входит, не забывая прикрыть её.       — Доброго вечера, я Ваш новый…       Ликс запинается на полуслове, услышав, как шуршат простыни на койке — женщина тихо сопит, повёрнутая лицом к зашторенному окну. На столике рядом со слегка рваным диванчиком разбросаны чёрные контейнеры от еды, дверца шкафа приоткрыта, а на тумбочке в дальнем углу горит единственный светильник, который бьёт своими пятнами света пациентке прямо в лицо и, видимо, не даёт заснуть — та всё время пытается устроиться поудобнее, однако с одного бока на другой не перемещается.       — Значит, я всё-таки проспал, — вздыхает Феликс и, засовывая руки в карманы, почти на цыпочках проходит ко столу, чтобы убрать грязные, пустые контейнеры в мусорный бак.       Занавески чуть колыхаются от весеннего сквозняка. В тишине можно было услышать звуки за окном: где-то в пробивающейся траве, которая чувствует энергию солнечного духа и тянется к зданию, кто-то квакает и урчит; машины, трогаясь с места, гудят и скрипят по асфальту шинами; где-то вдали журчит морская вода и бьётся о пляжный песок волнами. Разобравшись с мусором, Ликс уверенно отряхивает ладони в перчатках друг о друга и добавляет ещё один хлопающий звук в умиротворяющую симфонию.       То же делает и спящая женщина. Она отчего-то хмурится и издаёт странное мычание, пытаясь укутаться одеялом до самого носа, и Феликс, как истинный заботливый врач, мириться с этим не стал.       — Медсестре стоило хотя бы выключить свет, — качает головой Ликс и уже подходит к светильнику, когда вдруг поворачивает голову к женщине…       И застывает, прежде чем почувствовать, как грудь начинает до боли жечь прямо в районе сердца.       Он вдруг хватается за стену и сжимает жилетку в середине, закрывая один глаз. Женщина, казалось, видит кошмар, раз её лицо точно так же кривилось и искажалось. Но это было далеко не самым главным — жгущее чувство не даёт Феликсу ни на чём сосредоточиться, и тот лишь сжимается, пытаясь справиться с внезапно накатившим дежавю.       ❝ Что это такое?.. Я не чувствовал настоящей боли уже пятьсот лет… Этого просто не может быть, у меня нет столько же нервных окончаний, как у людей… Но почему тогда я не могу сдвинуться с места?.. И почему… ❞       Стены сдавливают его до состояния кокона. Феликс медленно опускает глаза в то место, где жилетку держит рука, и лицо его машинально вытягивается вместе с бровями, которые ошеломлённо ползут вверх ко лбу. Сквозь два слоя ткани одежды в районе сердца пробивается ярко-жёлтое свечение, похожее на самые настоящие лучи солнца, изживающие всё внутри своей раскалённой аурой.       Феликсу приходится оторваться от самого себя и приподнять рубашку с жилетом. Он медленно поворачивается к зеркалу, висящему поодаль от кушетки, и теряет дар речи, оступаясь сначала на один шаг, а затем на второй и уже третий…       — Шрам… Мой посмертный шрам…       Ярким светом мерцает не что иное, как неровный круглый шрам в районе сердца, который долгое время являлся простым рубцом и свидетельством о смерти как убиенного. Феликс не знает, что ему делать, но тело словно бросает в жар, и более он не может справиться с высокими температурами, как делал прежде. Вместо этого он медленно поворачивается к женщине и, словно пьяный, снимает с себя перчатки.       ❝ Если я раньше такого не чувствовал, значит это судьба. Значит это Вы?.. Вы — та, кому я должен помочь? Или как мне объяснить то, что Вы словно напоминаете мне о вещах, которые я не должен был знать?.. ❞       Латекс резко летит на холодный пол. Вены на ладонях Феликса сквозь кожу вздуваются и начинаются ярко светиться, когда он приближается к женщине. Лучи, пробивающиеся сквозь застывшую кровь до самого локтя, всё более походят что-то магическое и необъяснимое. Ликс перестаёт соображать — он лишь с энтузиазмом и ярым желанием узнать что-то тянется к рукам Элизабет. Его глаза внезапно вспыхнули ярко-белым цветом, и Ликс уже было коснулся её пальцев, готовясь прочитать прошлую жизнь…       Пока его не прерывает грохот, донёсшийся со входа в палату.       Феликс в ужасе оглядывается, чувствуя, как горят вены. На пороге, ошалев, стоит кудрявый парень, а в его руках висит порвавшийся пакет, в котором ранее лежали круглые, сочные апельсины. Но и они теперь беспечно катятся по полу…       ❝ Я же видел тебя… Ты был на крыше в тот день, когда мы пришли на помощь Ли Хану… ❞       И он увидел всё. От начала и до конца.       — Что… Что это… — в шоке лепечет парень, пытаясь найти оправдание яркому свету в венах, который медленно превращается во тьму. — Кто Вы такой?..       Ликс даже слова не успевает сказать. Внезапно парень, попытавшийся шагнуть вперёд, застывает на пороге, так и не дойдя до больничной койки. Беспокойное сопение женщины затихло, так же сделалось и с кваканьем в траве и с лёгким сквозняком. Прошло несколько секунд, прежде чем Феликс разглядел стелющийся по полу едва заметный туман и понял, что время остановилось.       — Неужели ты настолько расслабился, что показываешь направо и налево свою сущность?       Боль в груди прекратилась, как и свечение шрама. Феликс наконец смог выдохнуть и прийти в себя. Стоя на пороге, прямо за кудрявым парнем с крыши, на дверной косяк опирается мужчина в клетчатом пальто, демонстративно скрестивший руки на груди.       — Ты вовремя, Минхо, — выдыхает с долей облегчения Феликс и одёргивает халат, всё ещё пытаясь прийти в себя.       — Я всё удивляюсь тому, каким ты бываешь, Феликс, — цокает языком Минхо и проходит вглубь палаты, осторожно обходя застывшую фигуру парня. — И что бы ты без меня делал? Память стирал или сознание менял среди ночи, когда спать идёшь?       — Хватит уже. В любом случае, спасибо. — Ликс осторожно поднимает резиновые перчатки с пола. — Меня уже сегодня вырубило из-за тебя и твоих ночных скитаний. Думал, кстати, почему сон видел… А оно вон как, оказывается. Просто ты рядом тут блуждал.       — А с тобой-то что случилось? Чего это ты так силы опробовать ночью решил? — с любопытством заглядывает на койку Минхо, рассматривая замершую женщину. — Ты никогда ведь не пробуешь их ночью. Они у тебя особо и не работают, когда нет солнца, разве не так?       Феликс молчит. Он до сих пор не мог понять, что произошло и почему именно эта женщина вызвала у него такую странную реакцию. Потрясение расходится по телу колкими мурашками и мешает включиться в разговор, но Ликс вовремя хлопает себя по щекам и промаргивает усталость.       ❝ Стоит ли вообще говорить Ли Минхо о том, что произошло? Нужно ли оно ему? Может, я просто зря себя накручиваю, и это просто сбой в моём стареющем теле духа?.. ❞       — Да так… Неважно, — отмахивается Феликс, легко хохотнув. — Просто хотел проверить её, но она спала… А ты тут какими судьбами?..       Минхо задумчиво уставился на женщину, не спуская с неё глаз. Казалась она ему больно странной и необычной, но списывает он всё на лёгкое помутнение после произошедшего вчера.       — Хотел рассказать о том, что решил немного… растянуть свой план мести, — размыто отвечает Хо. — Расскажу чуть позже. Мне стирать тому мальцу память?       Мёртвое сердце Феликса до сих пор слегка горит, будто крича о том, что всё ещё не до конца уснуло. Однако ошеломлённое необъяснимыми способностями Ликса лицо кудрявого парня внушает намного больше страха, нежели странно проявившаяся способность в ночное время. Больше всего Феликсу не хотелось, чтобы кто-то ещё узнал о них с Минхо.       ❝ Так будет лучше… Я делал так тысячи раз, так чем будет отличаться этот? ❞       — Дерзай. А потом пойдём домой.