Огарок

В тесной комнатушке полустанка многолюдно и сильно накурено. Солдатские вещмешки громоздятся вдоль стен, на дощатом столе чадит керосинка. К стойкому табачному духу примешивается запах пота, дёгтя и оружейной смазки. Артемий сидит на лавке, ссутулив плечи и глядя прямо перед собой, и ждёт отправки эшелона. Дверь открывается. Внутрь, пригнув голову, чтобы не стукнуться головой о притолку, заходит обритый налысо солдат в застиранной гимнастёрке. Один из тысяч. Один из десятков тысяч таких же юных, двадцатилетних, отправившихся на фронт. Глаза его в неярком свете единственного огонька отливают медью. Солдат не верит им, когда напряженный, усталый взгляд выхватывает из десятка лиц знакомое. В первый миг рядовой Рубин думает, что обознался. Во второй осознаёт с горечью обречённого, что, наверное, это судьба. — Куришь?.. — спрашивает он, не здороваясь. Собственный голос наждаком дерёт горло, — Пойдём, выйдем. Снаружи доносится протяжный, похожий на скорбное мычание гудок. До отхода эшелона остаётся несколько минут. Артемий поднимает голову, отсутствующий, замкнувшийся взгляд окрашивается внимательностью. Он — здесь и сейчас. Где-то далеко, за железнодорожной насыпью и снарядами, гулко грохочет артиллерия. Сердце бьётся непростительно громко, когда Стах берет старого друга под локоть и ведёт прочь из прокуренной комнаты. Чего ждать от этого разговора? Если бы Артемий чего-то ждал. Но это предельная точка реальности — до биения пульса в висках. Будто выдернули из морока автоматизма заученных движений. Когда они оказываются на воздухе, поодаль от чужих глаз, Бурах останавливается и поворачивается к Стаху лицом. Над перроном висит тяжёлый дым дешёвых отсыревших сигарет. Кто-то торопливо курит, кто-то жадно уплетает консервы. Приглушенный гул голосов то и дело прорезает нервный смех. Все разговоры — о войне. Железнодорожная ветка тянется на север, между подгнивших шпал пробивается незнакомая короткая трава, вряд ли пригодная для лекарств. Стах молчит и кусает губы. Слова кипят в горле, захлебываются, но так и не могут прорваться на язык. Стах не знает, что говорить. О чём _нужно_ говорить, когда встреча нежданна, когда времени на двоих у них жалкие крохи. О том, какая злая судьба свела их только для того, чтобы война вновь растащила в разные стороны? О том, как кричали люди в заколоченном квартале? О том, как их нескончаемые крики убили в Рубине страх? О том, что он... Скучал? — Учитель здоров, — наконец произносит Рубин, отвернувшись и устремив невидящий взгляд в темноту. Это было проще, чем смотреть в глаза Артемия. Слишком родные глаза человека, которого не должно быть здесь. Отец здоров. Отец. Учитель. О нем не больно думать и говорить — он остался в родном городе, он остался вне плоскости бесконечных километров железной дороги, едва протопленных комнат на полустанках, стука сапог, запаха пота и дрянной пищи, мясного тепла вывернутых наизнанку кишок из живота подорвавшегося на мине однополчанина. Он, безмерно дорогой и важный человек им обоим — зацепка из того времени, когда всё было хорошо. Артемий сжимает губы, желваки вздрагивают на его скулах. Он тоже не смотрит в глаза Рубина, когда сильным, резким движением притягивает его к себе — кто другой, менее крепкий и рослый, вовсе бы равновесие потерял — и обнимает. Обнимает, верно, не совсем то слово: притискивает чужое тело к своему, сжимает плечи и спину. — Выживи, Стах. Выживи, — сквозь полусжатую линию рта. Время замедляется. Становится тягучим и неторопливым, словно патока, словно мерно катящий свои тёмные воды далёкий Горхон. Порывистое движение, такое искреннее, такое _человечное_ застаёт Стаха врасплох. И только в тот миг, когда ноздрей касается запах — призрачных трав, могучих мифических быков и его, Артемия, тела, истерепанное войной сознание рядового Рубина навылет прошивает осознание. Его старый друг может не вернуться домой. Губы сжимаются в жёсткую линию, не позволяя прорваться чувствам наружу, выражения их с Бурахом лиц в этот миг становятся похожи, словно у братьев. Руки Стаха бессильно опущены. — Обещаю, — произносит он единственное слово, вкладывая в него всю свою упрямую решимость, весь страх за близкого человека и готовность идти до конца. "Ему тут не место. Не место. Не..." — бьётся в висках, стискивает горло спазмом. Ладонь ложится на затылок Артемия, стриженный непривычно-коротко, надавливает, и они стукаются лбами. Слов больше нет. Эмоции душат его, скручиваясь тугим узлом на сердце. Не думать. Не думать. Не думать о том, что ты ничего, ничего не сумеешь поделать. Солдату не положено думать. И Артемий смотрит в чужое лицо, упрямо, отчаянно почти, словно ищет в горчичных глазах и побелевших губах подтверждения данному слову, словно хочет что-то сказать... — Бурах! Выдвигаемся, — звучит резкий до хриплоты голос. Он не грубый — он усталый до затаенного, отложенного во времени срыва. Командиру не легче, чем солдатам. Командир отвечает за них всех в этой бесполезной, бессмысленной бойне. Порывистый взмах руки. Одним движением Артемий срывает с шеи шнурок. Подвеска пряталась глубоко за воротом линялой солдатской рубашки — а теперь ложится Стаху в ладонь, и поверх эту ладонь стискивают жесткие пальцы: сожми, возьми, оставь. Артемий чеканно разворачивается и идет туда, где уже построились его сослуживцы. Над далёким лесом вспыхивают зарницы. Фонарь выбивает из фигур на перроне длинные дрожащие тени. Запах Артемия исчезает, и в воздухе вновь разливается пороховой дух. Забивает ноздри, щекочет нёбо. Откуда?.. Сегодня ведь не стреляли. Запах предвосхищает иной — густой, тёплый, животный, железистый. Стрекочут в примятой солдатскими сапогами траве кузнечики. Словно и нет войны. На языке привкус прогорклой каши и колодезной воды. Стах сжимает кулак так сильно, что белеют костяшки и подвеска впивается в ладонь. Дерево тёплое. Оно долго росло среди Степи, вбирая в себя солнце, а затем Артемий вырезал из него детской неумелой рукой крохотного медведя. Никто из них не видел живого медведя, только на картинках из книг, но эта фигурка в ладони реальнее всего, что их окружает, реальнее бессмысленной и бездумной войны и расставания. Все его чувства живы, но сосущая пустота под сердцем глушит их все. Напиться бы сейчас. В тишине и одиночестве. До потери сознания. — Рубин! — слышится окрик из жалкого пристанционного домишки. Шагая так, слово ноги его едва гнутся, Стах идёт внутрь, оставляя Артемия за спиной.