Огарок

Кружится, кружится вверху солнечное стылое небо, кружится площадь, кружатся люди. Воздуха много, дыши не хочу, да трудно, тяжко – каждый вдох хрипом застревает, грудь царапает. Три не три рукой, а все одно не отпускает. Пальцы щиплют струны балалайки, звук, то глухой, то резкий, гулом в голову отдает. Прохожий бросает монеты – десятка и пятерка сверкают в воздухе, прежде чем упасть. Хватит на кильку и пару кусков хлеба. Если повезет, нальют горячего кипятку. Песня кончается… Отдохнуть. Посидеть пару минут, отдышаться. С этой мыслью Гриф опускается на землю. И больше не встает. – Поднимайся. У Стаха хмурый встревоженный взгляд и армейская шинель на плечах. Сырой осенний ветер хлещет по перрону, забирается под поднятый ворот. Пришёл на вокзал разузнать, когда будет поезд, распугивая тяжёлым взглядом да высоким ростом прохожих и разжиревших голубей. А тут – тощая эта птица... Гриф дрянно выглядит. Похудел, осунулся, рыжие волосы потускнели и лежат колтуном. Да и какой он Гриф. Пересмешник. Пестрая хохлатая птица, что других передразнивает. Дивизия квартировалась в Столице вторую неделю. Бог весть когда на фронт отправят, вот и начали понемногу обживаться, ожидая, когда снова – на войну. Чего Стах точно не ждал, так это встретить здесь старого друга. Да ещё в таком положении – хоть плачь. Один в большом городе, ни кола, ни двора, одна балалайка. Так недолго и до воспаления лёгких доиграться. Стах снимает шинель, оставшись в одной гимнастерке, накидывает Грише на плечи, тяжёлую, тёплую. Не терпящим возражений жестом поднимает на ноги и укутывает – тощие руки тонут в рукавах, полы свешиваются ниже колен. Увести его подальше отсюда, с открытого всем ветрам перрона. Гриф смотрит искоса, и в зелено-голубом глазу мелькает прежняя колкая, острая, взвешивающая тень. Но мелькает там и другое: болезненный лихорадочный блеск, водянистый, как у хворой птицы. Еще на Складах он кашлять начал, спал беспокойно, кутая грудь в драное одеяло – а тут вовсе скверно стало. Сбрасывать с себя шинель не хочется вовсе. Тепло разливается по телу иголками озноба. Гриша только успевает приоткрыть рот – сказать что али спросить – но рука Стаха нечаянно задевает грудь, и даже этого прикосновения вскользь хватает, чтобы зайтись в приступе кашля. "Кажется, всё-таки пневмония. Благо ещё, если не двусторонняя. В больницу Грише нельзя – документов нет, а в той что для беспаспортных, по двадцать человек в палате, со стылым сквозняком по полу, уморят скорее"... – обеспокоенно размышляет Стах. Придерживает Грифа за плечи, не давая согнуться пополам. Роняет хриплое: – Молчи. Присмотрю за тобой, бедовая ты птица. Не бросать же. Он бы и голубя с подбитой лапой не бросил. А Гриша – друг. Какой уж есть. Брат почти, а семью не выбирают. Так и тащит его, едва не на себе, до самого дома. Доходного, трёхэтажного, с ярко освещёнными витринами и крохотными комнатами, где из всей меблировки – железная кровать, шкаф, стол да два стула. Но зато есть горячая вода. Кроватные пружины ноют, прогибаются под весом двух тел. Гриф притискивается к стене плечом да в потолок глядит, искоса только на Рубина нет-нет да и взглянет. Интересно ведь, что попросит взамен. Непривычное чувство барахтается внутри, сосет под ложечкой. Закрывший воспаленные глаза, Григорий не знает, как оно называется, но имя ему – благодарность. Прохладная ладонь касается лба. Сухого, горячего, в едва заметных крапинках веснушек. "Благо, здесь Столица, добыть антибиотиков проще", – с невеселой улыбкой думает про себя Стах и обхватывает старого друга поперёк тела. Кровать узкая, они едва умещаются на ней вдвоём, но по полу дует сквозняк, а лежать так, в обнимку, уютно. Стах ловит взгляд Грифа и улыбается скупо. – Чего смотришь? Не нагляделся что ли? Спи давай. И Гриф засыпает. Кашляет, хмурится, губы обветренные и пересохшие кусает, вздрагивает ресницами – но засыпает. Впервые за долгие дни ему тепло.