Огарок

Зима выдалась снежной. Расплачивалась природа за осень, слившуюся в один серо-промозглый бесконечный день. Или так казалось людям, не видевших ничего кроме удушливых облаков заразы да серых лиц покойников, людям, не поднимавших лица к небу что долгие двенадцать дней, что недели после них? А неважно, впрочем. Было и прошло. Жить дальше надо. Так думал Гриф, таща от Станции большой перемотанный газетами куль. Забавно это смотрелось: в снежной дымке раннего утра, еще до рассвета, когда люди спят и даже пекарь не начинает замешивать тесто для хлеба на наступающий день — бредущая фигура с чем-то бесформенным за плечами. С чем-то, что очень кололось сквозь отсыревший под танцем мелких колких снежинок пергамент. Перед обитой железом дверью Склада Григорий опустил свою ношу на снег, поочередно подул на руки в вязаных варежках, обвел языком передний зуб с щербинкой и призывно свистнул. Спустя десяток секунд изнутри донеслись гулкие шаги, душераздирающе скрипнули петли, и наружу высунулась голова, в которой лишь по глазам можно было опознать Стаха Рубина. В натянутой по самые брови шапке вроде тех, что носят фабричные, патологоанатом сильно смахивал на уголовщину, и вороватый взгляд, которым он окинул проулок, заставлял укрепиться в подозрениях. Однако подозрения эти были беспочвенны: Стах волновался не за себя. Сабуров давно положил глаз на Гришу, и подвергать друга опасности лишний раз не хотелось. Он и так рисковал, отправляясь за добычей. Убедившись, что в столь ранний час выбраться в город поленились даже самые рьяные челядинцы, Стах выбрался на улицу целиком, и тут обнаружилось, что и он не с пустыми руками. Из глубин склада он вытянул объемистый холщовый мешок, позвякивающий при каждом движении. Ради того, чтобы собрать этот мешок, Стаху пришлось сунуть нос едва не в каждый детский тайничок, потратить половину своей библиотеки на обмен, но оно того стоило. — Что-то она какая-то мелкая, — оглядев добычу со всех сторон, вынес он свой вердикт. — Мелкая? Мелкая?! — яростно зашипел Гриф, вытаращив глаза,— А ты найди крупнее, умник, я на тебя посмотрю, — и, возмущенно фыркнув, снова взвалил на себя сверток, — Пошли, эдак весь город проснется, пока мы твои цацки развешаем. С задубевших варежек соскользнули несколько мелких льдинок. Площадь перед Театром встретила друзей нетронутым белым покровом и серо-синим прозрачным воздухом подходящей к концу ночи. Марк Бессмертник закончил репетировать свою новую пантомиму. Театр молчал. — А знаешь, Гриф, отчего нас не замел еще никто? — спросил Стах, сморгнув снежинки, оседающие на ресницах каплями. Пыхтящий Гриша, притомившийся тащить свою ношу через половину Города, зыркнул на него исподлобья, но промолчал, и Рубин развил свою мысль: — А потому что мы с тобой как два душегубца... Прирезали кого в ночи, а под утро решили тело закопать. — Прямо на главной площади? — съязвил Гриф, сгрузив добычу на пол и утирая пот со лба. — Если хочешь что-то спрятать — прячь на самом видном месте, — глубокомысленно изрёк Стах, осторожно опустил на землю мешок, и тут запоздало сообразил, что, даже прихвати они с собой лопату, брусчатку бы прорыть не вышло, а устанавливать как-то надо. На тяжелую каменную мусорку взгляды друзей упали одновременно. Гриф ухмыльнулся, снова тронул языком щербатый зуб. — Подержи-ка, — не дожидаясь согласия, сгрузил ёлку и прислонил ее к плечу друга. И вразвалку направился к мусорке. Совсем скоро каменная емкость, призванная одним своим видом пробуждать в гражданах сознательность и любовь к чистоте, водрузилась в самый центр Площади. На предмет чего-нибудь ценного осмотреть ее, Гриф, конечно, не забыл. А то люди разные бывают. Кто совсем целый гвоздь выкинет, кто и колечко нечаянно обронит. В две пары рук спутники принялись высвобождать елку из отсыревшего газетного кокона. Скомканная бумага оказалась там же, в мусорке, а сладко пахнущая смолой хвоя – на воле. Стах окинул дерево с макушки до сруба пытливым взором и одобрительно кивнул, признавая годным. На своём веку он видел не так много ёлок – в Степи они не росли, а в Армии было как-то не до того. Не решившись доверить Грифу столь ответственное дело, Рубин обнял ёлку обеими руками, прижав к груди как родную, и воодрузил в мусорку. Дерево встало в нём как влитое, только слегка клонилось на бок, что в завершении этого пошедшего вкривь и вкось года было даже символично. – Доставай, – попросил он Гришу, расправляя помятые лапы. Подозрительно привычным движением, отточенным до мастерства явно в ситуациях другого рода, Гриф запустил руки в мешок. Первой под пальцы попала острая звезда. Уколола, защекотала лучом со сбитым краем. Григорий достал ее и потянулся, торжественно водрузил украшение на самую макушку ёлки. Падающие снежинки заиграли на прозрачно-алом, будто светящемся изнутри. И легко пошли нанизываться на мохнатые, примятые в дороге еловые лапы разноцветные шарики, шишки и гирлянды. Ёлочка хорошела на глазах, словно невеста, наносящая ритуальные узоры на тело. Тёмная зелень расцветилась золотом, пурпуром и янтарём, вынырнул из-за низких облаков первый рассветный луч и окатил её сверху донизу. Стах погладил украдкой колкую веточку и прицепил на самый кончик скатанную из ваты птичку с проволочными лапками и клювом. Отступил на пару шагов, разглядывая, как вышло. Неказистая немного и яркая, ёлка напоминала ему Гришу, и короткая улыбка коснулась уголков губ. На душе было странно, светло и легко, словно впервые с начала эпидемии он сумел вдохнуть полной грудью. Гриф встал рядом с другом – плечо к плечу. Принялся растирать замерзшие в сырых варежках руки, деловито тереть ладони друг о друга, и думать о душе. Он не сделал ничего, на чем можно нажиться, не добавил на Склад коробок полезной утвари, не выгадал партию консервов – отчего же ему так радостно, будто щекотно внутри? Скоро город проснется. Это утро будет добрым.