Огарок

– Нет. Стадия отрицания затягивалась. Стах взирал на Артемия, как иные на мертвецов. По счастью, к покойникам Рубин привык, а вот перспектива взять на попечение ребёнка вселяла в него неподдельный ужас. Что он будет с ним делать? Чем займёт? А если случится что? Он, между прочим, патологоанатомом, а не педиатр. Но едва Стах собрался воззвать к разуму Артемия и объяснить, что его кандидатура меньше всего подходит на роль воспитателя, друг применил запрещённый приём. Улыбнулся. Опустил ладонь на плечо. И, глядя прямо в глаза, произнёс: – Пожалуйста. И защита Рубина треснула. – ...Только на один день. И только ради тебя. * * * Девочка сердито сопела и глядела на него медвежонком. Солнце за окнами дома Рубина клонилось к закату. Молчание затягивалась. – Ты мне не нравишься, – в конце концов заявила Мишка, скрестила руки на груди и плюхнулась на стул. – Ты мне тоже, – заверил её Стах. – Но твой папка попросил за тобой присмотреть, так что будь хорошим ребёнком и слушайся меня. – Он мне не папка! – тут же взъерошилась Мишка. – Угу. А я не врач. – Не настоящий папа, – нехотя поправилась девочка, и Стах готов был поклясться, что её лохматые волосы встали дыбом, будто она хотела казаться больше и страшнее. – Так и я без диплома, – резонно возразил Стах, и счёл разговор исчерпанным. Мишка сверлила его с угрюмостью, поразительной для шести... Семилетней девочки? Стах задумался над тем, достиг ли порученный ему ребёнок школьного возраста. Да если и достиг – школы в Городе отродясь не было. В отличие от него девочка предпочла не думать, а действовать. Стоило Рубину отвернуться, как она с похвальным проворством ринулась к двери. – Эй, куда намылилась! Стах бросился ей наперерез и успел поймать в последний момент, подхватил на руки, поразившись тому, какая она лёгонькая. Мишка тут же застучала ему по груди кулачками. – Пусти! – в голосе её звучало такое отчаяние, будто он собрался нести её на вскрытие. Кажется, это вечер обещал быть долгим. – Вот что, – Рубин перехватил ребёнка поудобнее, – Хочешь в ванну? Мишка озадаченно притихла. Насупилась ещё сильнее и заявила: – Врёшь! – Честное слово не вру. Воспользовавшись затишьем, Стах пересёк комнату и коленом толкнул неприметную дверь. Несколько секунд ребёнок у него на руках молчал. По-своему истолковав это молчание, Стах снисходительно ухмыльнулся: – А ты думала, у одних утопистов ванны имеются? Ответом ему послужил сдавленный всхлип. Потом ещё один. Громче. И вот уже Мишка, спрятав лицо у него на плече, плакала, как умеют только маленькие дети – самозабвенно, взахлёб. – Ты чего? – растерялся Рубин, – А ну прекращай, ты уже большая девочка. – Я по п-п-папе скучаю, – выдавила Мишка, задыхаясь от слёз. И Стах понял, что говорит она не об Артемии. О настоящем отце, сгинувшем в Сырых Застройках. Рубин даже имени его не помнил, да и Мишка, должно быть, тоже. Он неловко прижал ребёнка к груди, и, не зная, что сказать, заговорил с девочкой как со взрослой. – Я тоже. Тоже скучаю. По маме. Я совсем маленький был, как её не стало. Мне от неё дом достался. Помню, как она мне голову мыла, тогда у меня волосы длиней чем у тебя были. "У тебя ведь тоже был дом. Наверное, и ванна была. А отец мыл голову тебе, а с тех пор как погиб, у тебя вся голова в листиках и веточках, нечёсанная, даже Артемию трогать не даёшь. Словно если он сделает это, окончательно заменит того, кого ты совсем не помнишь". Сердце Рубина сжалось от незнакомого, мучительно-сильного чувства: понимания пополам с состраданием. Очень бережно он провел ладонью по лохматым волосам и докончил негромко: – Я в твоём возрасте осиротел. Учитель меня приютил, заменил обоих родителей. Артемий похож на него. Он будет тебе хорошим отцом. – Он Спичку учит. И меня говорит станет, как подрасту, – глухо пробормотала Мишка, продолжая прятать лицо. – Он не просто учитель! – горячо возразил Стах, поняв, куда клонит девочка, – Он о тебе как о родной заботится, я знаю. Кажется, он начал кое-что понимать. – Боишься, что он тебя бросит? Раз отправил ко мне? Мишка промолчала, и Рубин понял, что угадал. – Так, – в голосе Стаха проскользнули родительское нотки, – Это никуда не годится. Бросил ребёнка, ушёл неведомо куда, расстроил тебя. Пошли его поищем. Девочка сердито замотала головой и утерла кулачками слезы. – Не надо. Я ведь понимаю, что у него не одна. Тая вот маленькая совсем, ей наверное страшно там, среди нелюдей. Слёзы снова закапали, и Стах решительно пресек этот водопад, вернувшись в комнату и укутав девочку в плед, выцветший, с размохрённым краем, но тёплый и мягкий. – Ладно. Правда твоя. Сам вернётся, никуда не денется, а я пока давай тебе ужин приготовлю. – Да ты небось не умеешь, – шмыгнула Мишка носом. – Почему это не умею? – оскорбился в лучших чувствах Рубин, – А кто по-твоему для старого Исидора готовил? Артемий вон даже молоко никогда не мог обругать так, чтобы хорошо закисло. Сгрузив Мишку обратно на диван, Стах отправился на кухню. * * * Гаруспик вернулся за девочкой, когда часовые стрелки наперегонки подбирались к полуночи. Привлечённый запахом съестного, безошибочно направился в сторону кухни. Зрелище, открывшееся его взору, было достойно пантомимы Бессмертника. Стах и Мишка сидели рядышком, и, похоже, только что с жаром кого-то обсуждали. Чутье подсказало Артемию, что этим "кем-то" был он сам. Но примечательнее всего были взгляды, устремлённые на вошедшего. Совершенно одинаковые угрюмые взгляды. И тогда Артемий улыбнулся. Открыто, искренне и тепло, как умел в Городе он один. И старый друг и девочка ответили ему. Неловко и смущенно, но ответили, и, не сговариваясь, подвинулись в стороны, освобождая ему место между собой. Похоже, этим вечером все они наконец обрели семью.