Обратная сторона медали

      Он смотрит на меня немного удивлённо и медлит с ответом, отчего я спешу оправдаться:       — Я не настаиваю… Если не хочешь, то всего один вечер, я приеду утром, а там решим, чем займёмся, — я поднимаюсь с постели, оглядываясь, вспоминая, куда закинула свои вещи.       — Аня, — он успевает придержать меня за локоть, что немного возвращает меня в чувства, — Я не против. Наоборот, мне очень приятно. Тем более с твоим отцом мы уже знакомы.       — Ну да... Он же нас тогда в Вегасе застукал… — я запинаюсь, вспоминая тот вечер, когда папа спалил нас на свидании. Было очень неловко. И позже пришлось собраться с духом и подтвердить, что всё серьёзно.       — А мама? — Джаред задаёт вопрос почти невинно, но я сразу напрягаюсь.       — Мама до сих пор понятия не имеет, — признаюсь, и мне становится неловко до боли в животе. — Я попросила отца сохранить всё в тайне. В общем, это будет сюрприз.       Я утрирую масштаб ситуации в своей фразе. На самом деле я не знаю, как именно она отреагирует на Лето, особенно учитывая, что несколько дней назад я уже вывалила на них правду о Платоне и нашем скандале. А теперь ещё и это. К тому же мама даже не подозревает, кто может оказаться новым «выбором»: по словам папы, она считает Ленни моим бойфрендом.       Естественно, у неё будет очень много вопросов, тревоги и опасений, которые посыпятся на меня… Но сейчас я как будто бы готова это пережить и избавиться от ещё одного секрета между нами. Сейчас Джаред — слишком большая часть моей жизни, чтобы её замалчивать. Я готова защищать это.       — Знаешь, а я уже не помню, когда знакомился с родителями своей девушки. В прошлых отношениях до этого обычно не доходило, — а он, кажется, очень рад моему предложению, улыбка вон какая широкая. Не ожидала, что это настолько тронет Джареда.       — Что ж, приятно быть не одной из, — хихикнула я, — Но и мне тоже повезло встретиться с твоей матерью.       Я пока не преисполнена аналогичным оптимизмом. Между нами бы совершенно ничего не изменилось, не столкнись я с Констанс в доме Лето на День Благодарения. И всё ещё считаю, что если я представлю Джареда маме и папе, то в наших отношениях ничего кардинально не перевернётся. Мы не женимся, не переходим на своеобразные этапы, а просто наслаждаемся тем, что есть.       — Она, кстати, спрашивала, как у тебя дела на днях. Передавала привет и поздравления с победой на соревнованиях.       — Оу… Мне приятно, — я неловко усмехаюсь, отворачиваясь, вновь возвращаясь к поиску своей одежды, и меняю тему, — Думаю, что нам уже пора собираться, до дома родителей ещё около часа ехать.       — Они живут не в городе?       — То тут, то там… В ещё у них есть вилла в Аликанте и квартира в Лондоне… — и зачем я это говорю? Я должна позвонить маме и сообщить, что ей нужно поставить ещё один комплект приборов на стол. Осознание того, что маленькое действие может запустить целое сумасшествие, заставляет его оттягивать. Мне не хочется придавать этому много значения, но я всё же придаю.       Моя одежда находится быстро — я оставила всё на кресле, и сборы занимают какое-то минимальное количество времени. Дольше всего я переплетаю волосы, тщательно рассматриваю себя в зеркале ванной, пытаясь понять, насколько по мне заметно, что мы занимались сексом пару часов назад. Не выгляжу ли я слишком возбуждённой или, наоборот, расслабленной? Не слишком ли опухли мои губы? Я надеюсь выглядеть нормально, чтобы не добавлять к маминому шоку ещё больше триггеров.       Когда я возвращаюсь, Джаред уже ждал меня, полностью собранный и с дорожной сумкой, которая была у него в качестве ручной клади. — Мне понадобятся вещи? Или мы на ненадолго, а потом вернёмся сюда?       — Если всё будет нормально, то будем там ночевать, — пожимаю плечами я, — Скорее всего.       — У тебя какой-то пессимистичный настрой, хотя сама же предложила эту идею, — замечает Джаред, притянув меня к себе и приподняв моё лицо за подбородок так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, — Если ты хочешь дать заднюю, то скажи, я не обижусь. Я всё понимаю.       — Нет, — я выдыхаю. — Не хочу. Я просто немного волнуюсь. И меня это пипец как бесит.       Он прищуривается, будто оценивает, насколько искренна я сейчас, потом легко касается губами моего виска.       — Тогда поехали, — спокойно говорит Джаред, будто речь идёт о прогулке за кофе, а не о встрече с моими родителями.       Это его невозмутимость подкупает и раздражает одновременно. Я хватаю ключи от машины со стола, на ходу надеваю угги и почти уговариваю себя, что всё под контролем. Ведь пока что так и есть. Маме я звонить в итоге не решаюсь, а ограничиваюсь лишь сообщением, набирая его, пока мы спускаемся на парковку. И выключаю звук после отправки.       И вот мы вновь мчимся по предновогодней Москве. По радио сплошь праздничные песни. За окном тянется лента огней, как пульсирующая артерия города: витрины, гирлянды, фары. Нарядный центр вскоре остаётся позади, и с каждой минутой парадное сияние витает всё реже, уступая место огням заправок, рекламным вывескам и заснеженным деревьям вдоль трассы.       — Я должен что-то знать особое о твоих родных?       — Да нет… — отвечаю рассеянно, переключая передачу и следя за тем, чтобы не упустить поворот.       — Окей, давай иначе.— не отстаёт Джаред, развалившись в кресле и явно расслабившись, привыкнув к моему стилю общения, — Я ничего не знаю о них, кроме того, что твой отец входит в топ-100 мирового рейтинга Форбс.       — Он на протяжении десяти лет возглавлял крупный холдинг по производству удобрений. Потом отошёл от дел, но у него до сих пор крупный пакет акций этой компании. Плюс он в совете директоров и инвестор одного из ведущих российских банков… Ну и, наверное, ещё десятка проектов, про которые я узнаю уже постфактум. А мама когда-то работала юристом, но последние лет пять она развивает сеть косметологических клиник и ещё у неё какой-то дамский клуб… В общем, ведёт стандартный образ жизни для жены такого человека.       — Ты одна в семье?       — Да, так вышло… — я непросто появилась на свет. Долгие роды, осложнения и их последствия. Когда я в детстве спрашивала, почему у меня нет братьев и сестёр, то мама сначала отшучивалась, мол, меня одной хватает, однако когда я подросла, то узнала правду, — Так что всё внимание, любовь и ресурсы доставались мне.       Усыновление родители не рассматривали. Хотя, наверное, стоило. Так у них мог быть ребёнок, который не находится вечно на тренировках или сборах.       — Значит, ты золотой ребёнок.       — И да, и нет. Я не терпеть не могу детей друзей родителей, мне с ними всегда было скучно. С песочницы они мерялись игрушками, кто куда ездил, у кого круче папа. После того как я начала серьёзно заниматься фигуркой, мне было до лампочки, у кого какая Барби. У меня аксель не получался — вот это проблема… Да и у нас в семье в принципе никогда не было культа денег.       — То есть никаких золотых унитазов? — шутливо уточняет Джаред.       — Ну, таких точно нет, а вот какое-то японское чудо сантехнической техники, которое будет стоить вдвое дороже, вполне… — отвлекаюсь я, но быстро возвращаюсь к основной теме, — А в детстве я вообще не понимала, почему мои сверстники из секции косо смотрят. Или пытаются, наоборот, набиться ко мне в друзья. Мне казалось, что в любой семье есть машина и что у каждого ребёнка своя комната и много других вещей… Лишь со временем я поняла, насколько отличаюсь. То есть то, что у нас было, казалось мне само собой разумеющимся, но я никогда не считала кого-то хуже или лучше лишь по материальному признаку.       — Твои родители не хотели, чтобы ты выросла избалованной.       — Я думаю, что если бы не спорт, то так оно и было бы. Георгий Борисович в своё время очень доходчиво объяснил им, что с такими данными нельзя сидеть на жопе ровно. И что, если я хочу продолжать, я должна быть частью команды и особо не выделяться, пока мои успехи не станут достаточными, чтобы их не считали купленными. Я хорошо помню этот разговор взрослых, потому что я там тоже присутствовала. Мне было семь.       — Не слишком ли много ответственности для маленького ребёнка? — Джаред подкручивает обогрев в машине в меньшую сторону, потому что стало жарковато.       — Мама говорила, что я могу уйти, если захочу, она напоминала об этом даже чаще, чем нужно. Меня это, как ни странно, мотивировало лишь сильнее. Я выигрывала соревнования, и, в конце концов, все ко мне привыкли, а я научилась разбираться в людях и понимать, кто и что от меня хочет.       Лето мне в ответ ничего не говорит. Бросив короткий взгляд на него, я безуспешно пыталась понять, о чём он думает. Но в салоне машины слишком темно, чтобы рассмотреть, насколько нахмурено у него сейчас лицо.       — Ты меня жалеешь? — впрочем, догадка практически сразу пришла мне в голову.       — Нет, просто теперь я ещё лучше понимаю, что сделало тебя такой, какая ты есть… А мы скоро приедем? — я рада, что он решает сменить тему. — Я так голоден…       — Ещё минут двадцать, — Нужный мне поворот должен быть совсем скоро, поэтому я постоянно посматриваю на экран телефона, — Я думаю, мама начинает накрывать на стол.       Время-то уже половина десятого. Мы перехватили по банану из фруктовой корзины в номере перед тем, как уехать. И мне тоже хотелось поесть.       — Я думал, у вас таким домашний персонал занимается.       — Да, но это, наверное, единственный вечер в году, когда мама готовит большую часть блюд сама. Этой традиции уже пара лет… Ой, ты сегодня попробуешь, наверное, всю русскую праздничную кухню, — не представляю, конечно, Джареда, жующего оливье. Хотя уверена, что точно увижу это зрелище, — Веганская диета отменяется на сегодня.       Когда до конца маршрута оставалось уже всего ничего, меня вновь охватывает волнение. Я никогда и никого особо не знакомила с родителями. Денис этой участи неоднократно избегал, а я и не настаивала. А теперь вот — я сама везу мужчину, который старше меня на тридцать лет и при этом слишком известен. Даже если бы это был какой-нибудь «обычный» парень, я бы всё равно чувствовала себя не в своей тарелке. Но с Джаредом ситуация в разы сложнее.       Точнее, я люблю создавать себе сложности.       В навигаторе загорается последний поворот. Асфальт меняется на идеально расчищенную брусчатку частной территории, шлагбаум открывается автоматически — камера считывает номер моей машины. Впереди уже виднеются тёплые огни домов, украшенные разноцветными гирляндами участки. Джаред почти с детским восторгом разглядывает убранство соседей, которые из года в год меряются размахом декора. В нашем посёлке нет высоких и закрытых заборов между участками, и, наверное, я впервые об этом жалею. Надеюсь, соседи не обратят внимание на гостя.       Наконец, я заезжаю на подъездную дорожку и потом в гараж, который также открывается автоматически. Я глушу двигатель, но не тороплюсь выходить. В салоне становится слишком тихо.       — Готов? — спрашиваю, хотя сама понятия не имею, готова ли я.       — Я — да. А вот ты всё-таки боишься, — Это не вопрос, а уже констатация факта с его стороны.       — Кого? Родителей? — а мне вновь не хочется признавать его правоту. И это как поджопник заставляет меня открыть дверь и вылезти. Воздух здесь холоднее, чем в салоне, пахнет бетоном, машинным маслом и еле уловимым ароматом ёлки — остатки лапника лежат в большом пластиковом контейнере в углу. Джаред выходит следом за мной, оглядываясь на машины родителей и направляется за мной к выходу из гаража.       Мы едва успеваем переступить порог, как тут же доносится мамин голос:       — Аня, это вы?       Я собираюсь ответить, но мама появляется в холле сама. В руках у неё полотенце, фартук накинут поверх блестящей ткани платья, а волосы убраны в нарядную причёску. Она делает пару шагов и замирает, обратив, наконец, внимание на Лето.       И я впервые вижу маму такой. Не просто удивлённой, а шокированной настолько, что она даже не пытается скрыть это выражение. На моё признание она отреагировала совсем иначе. Она смотрит на Джареда, потом на меня, потом снова на него. Естественно, мама его узнала.       Я инстинктивно выпрямляюсь, хотя ноги будто вросли в пол.       — Мам, это… — запинаюсь я, чувствуя, как все заранее придуманные варианты вылетают из головы. Хотела сказать что-то нейтральное, но в этот момент любое слово кажется неловким. Парень? Бойфренд? Друг, прости господи? И мне не приходит в мысли ничего лучше, кроме как просто сказать, — Это Джаред.       Он слегка склоняет голову, и вежливая улыбка, которая обычно полна уверенности, на этот раз выглядит почти извиняющейся.       — Добрый вечер, — спокойно произносит Джаред, нарушая неловкое молчание. От него не веет напряжением от слова совсем.       Мама, собравшись с силами, резко выпрямляется, вновь надев на себя привычную маску хозяйки дома.       — Добрый вечер, мистер Лето, — на английском её голос звучит почти без акцента, чётко и вежливо. Она улыбается, хоть глаза всё ещё выдают растерянность. — Пожалуйста, проходите.       В этот момент в холле появляется отец. Спокойный, уверенный, он как будто ждал нашего визита и совсем не удивлён.       — О, добрый вечер! — его тон тёплый, даже ободряющий. Он протягивает руку Джареду, и тот с лёгкостью её пожимает. — Добро пожаловать в наш дом. Проходите в гостиную, я уже разжёг камин.       Джаред благодарит и направляется туда вместе с отцом, а мама вдруг берёт меня за руку.       — На минуту, — шепчет она по-русски, искуственно-вежливая улыбка всё ещё не сходит с её лица, но пальцы сжимают моё запястье слишком сильно.       И, не давая мне возразить, буквально тащит в сторону кухни.       Запах запечённого мяса и специй бьёт в нос, но сейчас от этого только подкатывает тошнота. Пока мы не успокоимся, я точно не смогу даже смотреть на еду.       — Аня, — мама поворачивается ко мне, прижавшись к столешнице, и громко восклицает, всхлипывая, — ты можешь мне объяснить, что, чёрт возьми, происходит? Ты привезла сюда Джареда Лето? И это твой так называемый друг?!       Она слишком эмоционирует. Я машинально дёргаю плечом, стараясь освободиться из её хватки, но она только крепче вцепляется в мою руку, а в голосе всё больше сквозили истеричные нотки.       — Ты хотя бы понимаешь, сколько ему лет? — глаза у неё расширены, и это явно не восторг, а смесь шока и паники. — Он тебе в отцы годится!       — Мам… — начинаю я, но она не даёт вставить и слова.       — Я думала, у тебя роман с каким-нибудь спортсменом, ну или… Хотя бы ровесником. А тут… — она прикрывает ладонью рот, будто не верит, что говорит вслух. — Один из самых завидных голливудских холостяков в нашей гостиной. А ты даже слова не сказала. И ведёшь себя так, словно это — нормально!       — А ты как думаешь, почему? — я не могу удержаться от колкости. Границы адекватности в данном случае не нарушены: мне не шестнадцать, всё добровольно, по согласию, а главное, с удовольствием. Но в то же время я могу представить, что чувствует мама. Это не самый классический выбор.       — Аня, я тебя совсем не понимаю и не узнаю, неужели всё это последствия того, что с тобой случилось?       Я вздрагиваю так сильно, что почти вытаскиваю руку из её пальцев.       — Ты серьёзно? — слова срываются шипением. — Хочешь списать мой выбор на то, что меня изнасиловал тренер?       Мамино лицо сначала краснеет, а потом бледнеет, как будто я ударила её.       — Джаред не имеет ко всему тому дерьму ни малейшего отношения…       В этот момент дверь на кухню приоткрывается, и появляется папа. Он окидывает нас взглядом, задерживает его на мамином лице, явно заметив, что она едва ли не плачет, а потом на мне.       — Лена, тебе нужно успокоиться, — неторопливо проходит к шкафчику, достаёт бокал и из бутылки коньяка наливает чуть меньше половины. А затем вкладывает его маме в руки, — И тебе тоже, Аня.       Мама делает крупный глоток, морщится и оборачивается к кухонному острову, видимо, в поисках того, чем бы это закусить.       — Ты-то почему такой спокойный? Неужели тебя это ни капельки не шокирует? — продолжает изумляться мама, уже чуть притихнув, — Парень твоей дочери — наш ровесник… — Мама на секунду замолкает, задумавшись, но догадка посещает её очень быстро, — Витя, ты знал?!       Она делает ещё один глоток и закусывает долькой апельсина.       — Так вышло, что нам довелось познакомиться ещё в октябре, когда я приезжал на Анины соревнования в Лас-Вегасе. Да, я тоже был удивлён, но убедился в том, что это безопасно для нашей дочери. — обожаю своего отца. Нет, правда, на его месте любой другой бы давно достал ружьё.       Мама смотрит на него так, словно он сказал что-то совершенно дикое, и я решаю вклиниться, чувствуя, что подуспокоилась и не превращу это в крупную ссору.       — Послушай, мам. У нас не то чтобы всё серьёзно… — начало выходит крайне плохо, но я пытаюсь объяснить как есть, — Точнее, серьёзно, но у нас нет такого, что я собираюсь въехать в его роскошный дом и нарожать ему детишек. Нет, боже упаси… Но Джаред очень важен для меня, без него поддержки, честно говоря, не знаю, какой бы у меня сложился сезон без него. Нам просто комфортно и классно вместе.       — Но всё же тридцать лет разницы — это слишком много и…       — Лена, — отец не даёт ей закончить, — Когда Ане исполнилось лет десять, меня начали спрашивать, когда и за кого я хочу выдать её замуж. И знаешь, повезло, если речь шла о том, чтобы поженить детей.       Пиздец… Нет, я помню разговоры на детских праздниках, игры в женитьбу, которые длились ну, может быть, три дня, но никогда не задумывалась о том, чтобы могла быть кому-то интересна в этом плане.       — Кто спрашивал? — тут же оживляется мама.       — Неважно, — отмахивается папа, — Аня никогда не нарушала наше доверие, во-первых, а во-вторых, я бы никогда не позволил ни богатенькому сынку своего друга, ни его отцу, любящему «помоложе» приударить за ней.       — Но ведь по факту Джаред Лето как раз и любит помоложе…       Мамины аргументы заставляют меня краснеть. Стыд, злость и беспомощность смешиваются в какой-то едкий коктейль, который застревает в горле. Хочется возразить, сказать что-нибудь колкое, но я понимаю: всё, что сорвётся с языка сейчас, будет звучать как оправдание. А оправдываться мне не за что.       Спасает опять же отец.       — Посмотри на него, — говорит он, поведя взглядом в сторону двери в гостиную, — Это тебе не Игорёк Старчук или Олег Палыч. Ты знаешь и понимаешь, что он выглядит моложе нас обоих, у него другой менталитет и воспитание. И мне кажется, Джаред куда надёжнее многих ровесников нашей дочери. Да и я за ним слежу.       Для меня это не звучит дико, как ни странно. С той нашей встречи в Вегасе я знала, что папа возьмёт вопрос на карандаш. Этот контроль меня не обижает, я привыкла к нему с детства. Ведь так и обеспечивается безопасность. Например, моя геолокация на телефоне и автомобилях отслеживается нашей службой охраны, а мои траты анализируются на предмет необычных транзакций и больших снятий. Я веду относительно спокойную жизнь, чтобы вызывать какие-то вопросы и подозрения, поэтому не чувствую этой слежки.       — Я понимаю, что это всё очень неожиданно, — пора заканчивать дурацкий разговор, — Но вот как сложилось. Джаред сделал мне сюрприз. А я не хотела, чтобы он в Новогоднюю ночь был один.       — Да хорошо же, — усмехается отец, — у нас такой стол, что ещё человек на пять точно хватит.       — И мам, прости, если я была резка. Просто для меня это… — я на секунду запинаюсь, чувствуя, как пересыхает во рту, — большой шаг. Рассказать вам об этих отношениях. Я люблю вас очень сильно и доверяю.       Мама допивает оставшееся в бокале и притягивает меня в объятия.       — Ты уже двадцать лет мой ребёнок, но всё ещё умудряешься меня удивлять… Анечка, и ты извини, я не должна так реагировать.       — Я тоже иногда не верю в то, что это всё происходит со мной.       — Ладно, — мама шумно выдыхает и отставляет бокал на столешницу. — Садимся через час.       Я возвращаюсь в гостиную проверить, как там Лето. Комната освещена мягким светом от бра, а в углу потрескивает камин. На большом экране телевизора мерцает «Ирония судьбы»: знакомые кадры сменяются чуть корявыми автосубтитрами на английском, которые то и дело выдают откровенный бред, но всё равно помогают понять суть. Папа, видимо, так позаботился о том, чтобы ему было комфортно и не скучно ждать, пока мы закончим «семейный совет».       А сам Джаред телевизор явно игнорировал. Он стоял у стеллажа с фотографиями и медалями — моими медалями. Тут, конечно, было далеко не всё, в основном юниорские награды. Он склонил голову набок, разглядывая фотографии со старых выступлений, сборов, где я широко улыбалась, стоя рядом с тренерами.       Я подхожу ближе, и он чуть поворачивается ко мне. Его пальцы едва касаются рамки с фото, но когда я останавливаюсь рядом, Джаред опускает руку и вместо этого кладёт ладонь мне на поясницу.       — Как всё прошло?       — Теперь я даже рада, что папа узнал о нас раньше… Это помогло сгладить ситуацию. Мама удивлена, но у неё нет других вариантов, кроме как принять всё как есть, — объясняю я.       — Она злится?       — Нет. Просто ей нужно чуть больше времени, чтобы осознать, что у меня есть бойфренд, а бойфренд — это ты.       Мой взгляд тоже проходится по детским снимкам. И мне вдруг становится странно: что бы сказала та семилетняя Аня из фотографии, если бы увидела, где я сейчас? Как из улыбчивой малышки я превратилась в тревожную, контролирующую взрослую. Я стараюсь отмахнуться от этой мысли, чтобы не портить себе настроение.       — Мне нужно переодеться, — говорю я, вытягиваясь на носочках, чтобы чмокнуть его в щеку, — ужин будет через час. Ты же здесь будешь?       — А куда я денусь? Я даже понятия не имею, куда ты меня привезла…       — Возможно, родители захотят с тобой ещё поговорить обо мне.       — Не думаю, что будет много вопросов, — уклончиво отвечает Джаред, и сначала это сбивает меня с толку, однако мысли мэтчатся довольно быстро. Я вспоминаю папины слова о контроле и теперь осознаю, что он с ним поддерживает такой контакт, что не приходится волноваться обо мне.       Я киваю, благодарная за его уверенность, и всё же осторожно выскальзываю из его рук. Поднимаюсь по лестнице наверх, ощущая, как сердце ещё гулко отзывается на его прикосновение. Однако я могу сказать, что я сейчас спокойна.       Мне не нужно тратить время на выбор наряда, в шкафу уже было готово платье, оставалось лишь накраситься, соорудить причёску и переодеться. У меня достаточно времени, чтобы сделать это спокойно.       На столе уже всё готово: салаты в хрустальных мисках, горячее дымится в больших блюдах, свечи отбрасывают мягкий свет. Родители о чём-то тихо переговариваются, Джаред сидит рядом, и вся эта картина кажется странно домашней и цельной. Мы садимся, едим, обмениваемся взглядами и улыбками, время тянется мягко, как будто часы решили идти чуть медленнее.       Стол выглядел как из старого семейного фотоальбома: селёдка под шубой в тяжёлой стеклянной форме, оливье в большой фарфоровой миске, тарелки с закусками и ломтиками чёрного хлеба, запечённая утка, блестящая от глазури.       Между нами нет абсолютно никакой неловкости. Родители свободно говорят по-английски, из-за чего Джаред спокойно ведёт беседу наравне. Он пробует всего понемногу — маленький кусочек селёдки, чуть-чуть оливье, осторожно нарезал утку и с интересом рассматривал даже то, что не узнал сразу.       А стрелки всё же приближаются к полуночи. По телевизору ведущие уже отсчитывают минуты, в воздухе чувствуется напряжение ожидания. Мама разливает шампанское, папа подкручивает звук. И вот первые удары курантов раскатываются в комнате, у меня по спине пробегает табун мурашек, а в голове проносится весь прошлый год. Я не пишу свои желания на бумаге, не сжигаю и не бросаю пепел в бокал, это не моя традиция, однако этот момент ощущается торжественным и важным, даже если ты просто о чём-то размышляешь. Так происходит и сейчас.       Я думаю, что наступает мой год, самый важный и самый страшный. Игры всё ближе, и я знаю: всё, ради чего я терпела, падала и вставала, должно будет оправдаться там. Я думаю об Ольге и загадываю ей силы, терпение, потому что болезнь не должна отнять ни надежду, ни её собственную жизнь. А ещё думаю о Джареде — о том, как странно легко он вписался в мою жизнь, как его присутствие вдруг делает страшные вещи чуть менее страшными. Я сжимаю его ладонь под столом и позволяю себе честно взглянуть на свои чувства.       Я шла к этому долго. От категоричного отрицания, оказавшегося страхом, к капитуляции. Мне ведь раньше даже мысль об отношениях казалась недопустимой, а с Лето вообще немыслимым. Но мы там, где мы есть. И кажется, так и должно быть.       Бом последнего удара кремлёвских часов сменяется песней, за окнами начинают бахать фейерверки. А я всё ещё не могу отпустить его руку. Мы смотрим друг на друга так, будто в комнате только мы двое.       Джаред целует меня торопливо, коротко, но даже от этого к щекам приливает жар. Не будь родителей рядом, всё было бы иначе, он бы не сдерживался… Впрочем, сейчас в их присутствии его действия кажутся ещё более нежными, осторожными, от чего я млею.       Праздник продолжается, и постепенно сменяются блюда, выносят десерт — маленький торт в новогоднем декоре, фрукты и конфеты. Я себе позволяю крохотный кусочек, а Лето вытягивает из вазочки разноцветные обёртки, собираясь, кажется, попробовать каждую. Похоже, ни одна русская моделька, с которой он спал, никогда не угощала его ничем подобным. Я же эти конфеты прекрасно знала с детства… И всё же как странно наблюдать его в этой обстановке. Где всё для меня родное и знакомое, а Джаред выглядит так, словно его прифотошопили к дому моих родителей.       Но это даже весело. Мы танцуем, болтаем так, будто это нормально. Точнее, это и есть нормально.       Вечер постепенно стихает. За окнами ещё вспыхивают фейерверки, но в доме становится тихо, праздничный шум уходит в прошлое, уступая место сонной размеренности. Прислуга убирает посуду, а родители обмениваются короткими фразами о завтрашней дороге в аэропорт. Их усталость чувствуется даже сильнее, чем праздничное настроение. Что не удивительно: лететь им часов четырнадцать, а это всё равно непросто вне зависимости от авиакомпании.       Вскоре они желают спокойной ночи и поднимаются в спальню, оставляя нас с Джаредом вдвоём в гостиной, где догорают свечи и мерцают гирлянды, мы ещё какое-то время болтаем, смотрим телевизор, а я рассказываю ему о звездах нашего шоу-бизнеса, перевожу шутки и отвечаю на множество его вопросов о моей жизни. Точнее, о той жизни, которая была у меня раньше, до переезда. Я вспоминаю новогодние выступления в спортшколе, смешные костюмы одноклассников, наборы конфет, Кремлевскую ёлку, на которой мне не понравилось, и я попросила няню увезти меня обратно на каток… Я очень много говорю, гораздо больше, чем обычно, но сейчас я не вижу в этом ничего плохого.       Ещё через час мы тоже отправляемся наверх. Не то чтобы слишком хотелось спать (во всяком случае мне), но не терпелось уже сменить нарядное платье на пижаму. И немного раздражает прислуга, снующая туда-сюда. Они всего лишь делают свою работу, да, но мне всё же хотелось, чтобы мы остались совсем одни. Поэтому когда за нами закрывается дверью в мою спальню, нас наконец окружает тишина, новогодняя суета остается позади, как и запах хвои и мандаринов. В комнате всё кажется по-домашнему знакомым — плед, книги на полке, привычный свет ночника. Только теперь рядом со мной стоит Лето, и именно это делает начало года совершенно другим.       — Как ты? — интересуюсь я, наблюдая за тем, как Джаред снимает толстовку, а за ней и футболку. Его сумка уже стояла рядом с кроватью, об этом позаботились. Хорошо, что ещё вещи не стали разбирать… Домработница помнит, что я это не любила никогда в отличие от родителей. Приятно.       — Я так объелся, — он похлопывает себя по животу. Кубики пресса, впрочем, никуда у него не делись.       — Сколько ты съел конфет? Десять?       — Примерно, может больше… Как ещё раз называется та, что в красно-золотой обёртке?       — Хал-ва, — диктую я по словам, а Джаред повторяет за мной, — А я вот не люблю её. В детстве я всегда сгрызала шоколадную глазурь, а начинку отдавала папе. Кстати, ещё можно сделать латте с халвой. Я видела такое в кофейнях.       — Латте? А если ещё с банановым молоком?       Сочетание, конечно, убойное. Я так и не смогла полюбить альтернативное молоко…       — Не стоит… Ты хочешь спать? — этот день слишком долгий, но мне как будто не хочется его заканчивать. Тем более я хорошо так вздремнула накануне.       — А есть другие варианты?       — Ага. — хитро улыбаюсь я.       Джаред удивлённо вскидывает брови, а я делаю шаг вперёд и решительно устраиваюсь к нему на колени, толкая его на постель. Он рефлекторно приобнимает меня за талию, и я чувствую, как его взгляд становится более пристальным.       — Что ты… — начинает он, но я прикладываю палец к его губам, — Твои родители спят на этаже.       — Ш-ш-ш… — шепчу я, наклоняясь ближе. — Тише, ты же не хочешь их разбудить.       Его взгляд мечется между моими глазами и губами. Я чувствую под собой, как у него постепенно твердеет член, однако Джаред всё ещё выглядит немного потерянным.       — Ты серьёзно? — он тоже снижает голос, — Мы можем подождать до утра, когда останемся одни и нам ничего не сможет помешать, — его ладонь спускается на моё бедро, забираясь по тонким колготкам под платье.       — Знаешь, а мне не хватило того, что было в отеле, я хочу ещё… И тебя не возбуждает, наоборот, то, что мы не одни? Нам нужно быть очень тихими, мама спит чутко, — здесь я уже приврала: мама спит в берушах. Возможно, во мне до сих пор играет тот бокал шампанского, выпитый за ужином, но я чувствовала, как эта сексуальная энергия буквально лилась из меня. Мне хотелось ещё и ещё, подарить ему больше себя.       — Двух оргазмов тебе было мало? — но, кажется, он всё же готов играть со мной. Его рука скользит выше, чтобы достать до резинки колготок, и стягивает их с попы. Бельё он на мне пока оставляет, впрочем, я уверена, что это ненадолго.       Я придвинулась ещё ближе, так, что наши губы почти соприкоснулись.       — Ага… Я выиграла турнир и заслужила небольшое поощрение.       Он усмехается, а его пальцы заходят под бельё. Медленно, совершенно никуда не торопясь, размазывая влагу по чувствительным складкам. Вперёд, назад. Боже, он едва касался, а мне уже пришлось закусить губу. Я слишком разыгралась.       — И что же, ты хочешь, чтобы я вручил тебе его прямо сейчас, перед твоими родителями? — шепчет он, в его голосе звучала одновременно и насмешка, и неприкрытое возбуждение, — Что ж, хорошо. Но тебе придётся быть очень тихой, чтобы они не узнали, какой это на самом деле подарок.       Я киваю, и он тянется ко мне ещё ближе, наконец целуя. И в этот же момент погружает в меня два пальца. Это было настолько внезапным и дерзким, что по моей спине пробежала волна мурашек. Я застонала в его губы, не в силах сдержаться.       — Тише, сама же просила, — снова прошептал он. — А то мама услышит.       Это «мама» звучит так неприлично и возбуждающе, что по мне снова пробегают мурашки. Он знает, что я солгала про её чуткий сон, но играет вдвойне усерднее. Его большой палец находит клитор и принимается выписывать над ним медленные круги, в то время как пальцы внутри ускоряют свой ритм. Я уже совсем теряю контроль над собой, когда вдруг…       Тихий, но отчётливый звук доносится из-за двери. Шаги?       Мы замираем одновременно. Его пальцы выскальзывают из меня, а губы отрываются от моих. В комнате повисает звенящая тишина, нарушаемая только нашим учащённым дыханием. Сердце бешено колотится в груди. Я бесшумно слезаю с кровати и на цыпочках прокрадываюсь к двери, поправляя платье на случай, если придётся её открыть.       Я прислоняюсь к ней ухом, пытаясь расслышать хоть что-то. Дерево толстое, хорошо поглощает звук, поэтому довольно сложно различить, шум это в ушах или же в самом деле кто-то за дверью. Слова неразборчивы, а вот голоса вполне, кажется, это папа разговаривает с кем-то. Через несколько минут слышен небольшой хлопок — закрылась дверь родительской спальни, а за ним последовал постепенно стихающий шаг каблуков — спустилась по лестнице домработница. Я выдыхаю, но на всякий случай осторожно подхожу к окну и, распахнув створку, высовываюсь, зацепившись за деревянный подоконник. По комнате разливается морозный ночной воздух, в котором ещё витает лёгкий запах пороха от салютов. Он ощущается на разгорячённой коже как тысяча иголок, а адреналин лишь усиливает это. Я поворачиваю голову направо, в сторону угловых окон, но там темно. Лето тоже поднимается с постели и подходит ко мне.       — Ты там не вывались только, ладно? — на контрасте его тёплая кожа ощущается горячей. Джаред аккуратно придерживает меня за бёдра, видимо, побаиваясь, что я сигану в снег.       — Да всё уже, — поспешно закрываю окно и, повернувшись к нему, тянусь за спину и расстёгиваю платье. Ткань с шелестом спадает к ногам. Затем, оперевшись на его плечо для равновесия, я стянула колготки, — Итак, на чём мы остановились?       Джаред медленно проводит языком по губам, его взгляд пробегает по моему телу, задерживаясь, и я вижу, как он тяжело сглатывает.       — Ты собиралась получить желаемое, — голубые глаза в неярком освещении спальни казались тёмными, почти чёрными.       — Что ж, тогда чего мы ждём? — шепчу я, приподнимаясь на носочках.       Не дожидаясь ответа, я целую его. Сначала легко, нежно, касаясь уголков губ, а потом это переходит в жадный страстное действо, во время которого мы вновь оказываемся на кровати. Тем не менее мы всё ещё ведём себя тихо. Его руки скользят по моему телу, ласкают грудь через бельё, нетерпеливо проходятся по нежной коже на животе. Мои ноги обвивают его талию, и я прижимаюсь к нему ещё ближе, не желая отпускать. Но в какой-то момент он останавливается.       — Ты дрожишь, — тихо произносит он, и в его голосе звучит нотка беспокойства. Он аккуратно убирает прядь волос с моего лица, его пальцы касаются кожи, и я чувствую, как от его прикосновения дрожь усиливается. — Замёрзла?       И только сейчас я понимаю, что это правда. Меня действительно колотит, но это не от холода. Наоборот, мне очень даже жарко… Что-то сбилось в моей голове. Я хочу его, но вот, кажется, разум меня пытается остановить. Иначе я не могу объяснить. Денёк, конечно, выдался насыщенный, да, но я не думала, что это сможет настолько повлиять. Кажется, адреналина, который всё ещё бушует в крови, слишком много, и избыток эмоций меня попросту сломал.       Джаред смотрит на меня с какой-то теплотой, которую я не могу объяснить, словно прекрасно знает, что со мной.       — Нам стоит сделать паузу — предлагает он, его голос звучит мягко и успокаивающе, — До утра.       Он осторожно укладывает меня обратно на подушки, рядом с собой. Я вжимаюсь в его бок, чувствуя, как бьётся его сердце. Он обнимает меня и начинает нежно гладить по спине. Его прикосновения обычно всегда успокаивают меня, но сейчас я недовольна. Собой, конечно же. Я чувствую, как слёзы подступают. Мне просто обидно, что сейчас я просто не могу насладиться тем, чего так хотела сама.       — Я… прости, — выдыхаю еле слышно. Слова кажутся какими-то пустыми и бессмысленными. Что ещё я скажу?       Я чувствую его взгляд на себе. Наверное, я выгляжу сейчас как побитая собака. И это бесит ещё больше.       — Всё в порядке, — отвечает он спокойно. Я чувствую, как он проводит рукой по моим волосам, и эта ласка обычно приносит утешение, но сейчас только подчёркивает мою слабость.       Да, между нами тысячу раз уже были подобные моменты, но, как правило, они случались, когда происходило что-то плохое.       — Ненавижу свои эмоции.       Я скучаю по времени, когда я могла проживать чувства внутри, забывать и жить дальше. Сейчас такой роскоши у меня нет. Любая мелочь как спичка в поленья, и всё начинает тлеть и гореть.       — А я их безумно люблю. И всё в тебе. Даже то, что ты по ночам регулярно умудряешься заехать локтем мне в лицо, — он усмехается, но это тоже заставляет меня улыбнуться.       — Ну извини, я это не контролирую… И всё же странного человека ты выбрал для любви.       — Есть вещи, которые логике не поддаются. Впрочем, я могу сказать, что я счастлив.       Наши отношения зашли гораздо дальше, чем было у меня когда-то… Мне сложно относиться к этому как к должному. Я ищу подвох и думаю, что когда-нибудь этому придёт конец… Однако это когда-нибудь может случиться ещё очень нескоро. А пока его признание заставляет меня больше утопать в нежности, чем захлёбываться тревогой. И в этом порыве мне сложно смолчать то, что давно крутится в мыслях, но, наконец, обретает ясное выражение:       — Знаешь, иногда я думаю, что всё это — как сон, — говорю я, стараясь подобрать слова, чтобы не прозвучать глупо. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как будто я где-то ошиблась, но попала именно туда, где должна была оказаться.       — Ущипнуть? — со спины ладонь соскальзывает к боку, намереваясь ухватить тонкую кожу под ребрами.       — Не вздумай, — отвечаю я, возвращая его руку там, где она была, и, приподнимаясь на локте, смотрю прямо ему в глаза. Я чувствую, что дрожь в теле ещё не до конца прошла, я до сих пор немного волнуюсь. Лёгкая торжественность от предвкушения того, что я собираюсь сказать, держит меня в мандраже. — Я не знаю, как долго всё это продлится. Но если бы у меня был выбор, я бы всё равно выбрала тебя. Снова. И снова. Я люблю тебя, Джаред.       Мне казалось, что будет чертовски сложно выжать эти слова из себя. Я всегда считала, что они жутко обязывают и ставят своеобразное клеймо. Давят. Ограничивают. Но на самом деле сейчас я ощущаю некое облегчение.       Уголки его губ изгибаются в улыбке, я вижу искреннюю радость в его взгляде, хоть он и не торопится с ответом, прекрасно понимая, что это значит для меня. Думаю, он ещё помнит мою реакцию на его признание в кафе в Лос-Анджелесе, перед его отъездом.       Джаред притягивает меня к себе и осторожно целует в лоб, сжимая в объятиях. Возможно, ему хочется сказать больше, у него сердце так колотится, но он держит себя в руках, видимо, чтобы не напугать своей радостью. А я наконец-то расслабляюсь и не думаю ни о чём.       Мне просто хорошо.