Обратная сторона медали

      Колёсики чемодана стучат по паркету, оставляя за собой лужицы, следом за ними пошлёпали кеды. В Лос-Анджелесе январь — это, оказывается, самый дождливый и хмурый месяц. Я вернулась неделю назад, и за это время таких непохожих дней было три, включая сегодняшний. А это, по местным меркам, вполне себе зима.       — Сколько раз я тебе говорила, разувайся у двери, — недовольно бурчу я на Ленни, наблюдая за тем, как он размазывает мокрые следы по паркету. Конечно, грязи не натащил, на улицах города чисто настолько, что подошвы моих кроссовок остаются белыми даже без еженедельного мытья, но привычка есть привычка.       — Извини, — он сразу же снимает обувь и поспешно вытирает воду с пола своими носками. Пододвигает к дивану чемодан и возвращается в прихожую, чтобы поставить кеды у порога, и вешает ветровку на крючок у двери, — Я в пробку попал.       Мы собирались у меня, чтобы вместе распаковать олимпийскую экипировку от наших федераций, наснимать контент для соцсетей и просто провести время, всё же мы не виделись с середины декабря. Ленни не попал в финал Гран-при, поэтому уехал на Рождество к родителям в Канаду, вернулся ещё в первых числах января и всё это время усердно тренировался. В отличие от меня… Нет, я, конечно, тоже не сидела на попе ровно, но в Москве льда у меня было значительно меньше, чем обычно.       — Мм… Кофе? — предлагаю я, желая переключить внимание.       — Нет, не хочу ничего. Я пиздец как устал. Как ты тренируешься каждый день? Я не могу без выходных, а тут Вейн выжимает из меня максимум. Я больше никогда не смогу смотреть Джеймса Бонда и слушать эту музыку. Я её уже ненавижу.       — Видимо, взяла пример с меня. Мне, наоборот, нужно ставить дни отдыха, иначе я сама себя загоняю. Поэтому вчера она отпустила меня с катка даже раньше, чтобы я отдохнула.       — Да, она постоянно стебет, что девочки тренируются больше, чем я. Обидно, между прочим. Но-о, — он делает особый акцент на этом слове, — Я риттбергер восстановил.       — Ты когда его прыгал последний раз? На юниорских стартах?       — Ага… Я потом ногу ломал.       — Тебе пять лет понадобилось на это? — не то чтобы я хотела обесценивать, здесь скорее сыграла зависть. Парни лучше восстанавливаются и адаптируются. Я через пять лет, я, дай бог, смогу крутить тройные аксели, как Надя. И то, если повезёт… — Ну, в любом случае классно. Я рада за тебя. Так, давай начинать, а то до ночи не управимся.       Я оглядываю его красно-бордовый чемодан с вышитым кленовым листом и свой тёмно-синий. У меня ещё и спортивная сумка плюсом. Судя по размеру и весу, вещей там немерено, Федерация подготовила наряды на любой случай. Казалось бы, для меня это вообще ничего не должно значить, ведь я могу купить любой комплект вещей, и они будут круче, лучше и в цветах, которые мне нравятся гораздо больше, но… Я столько лет ждала этого момента. Завидовала тем, кто поехал на прошлые Игры. Это не просто одежда, а символ, что теперь Олимпиада — это реальность. Вне зависимости от того, как сложатся соревнования и даже если мой самолёт разобьётся по пути во Францию, моё имя уже в истории.       Так что какой бы уродской ни была фирменная экипировка, я готова носить её с гордостью.       Через минут десять диван и половина пола завалены вещами. Ленни раскладывает свою часть — всё красное, бордовое.       — Мне нравится твоё, — комментирую я, — Люблю этот цвет.       — Надо было тщательнее выбирать страну для смены спортивного гражданства. Была бы у тебя такая же, — шутит он и кидает мне лонгслив, — На, забирай. Это Lululemon, кстати. Продашь, когда я получу медаль.       Мне хочется остроумно подметить, что медаль явно не на этих Играх будет, но тут же себя останавливаю. Это жестоко. И Ленни тоже хорошо понимает свои возможности. Да, он — чемпион Канады, но с такой конкуренцией призовой тройки ему не видать. Для него это больше опыт, возможность показать себя, поэтому и отношение соответствующее.       — Мне вот нечем с тобой поделиться, — я оглядываю вещи, которые успела распаковать. Моя экипировка была упакована в запаянные прозрачные шуршащие пакеты, каждый предмет отдельно, — Может шапку? Или… О, трусики, — взгляд падает на мешочек, в котором и вправду бельё. Комплект неделька разных фасонов, включающий даже специальную пару для месячных, — Ношеные или чистые?       — Ууу, какой выбор, — Ленни усмехается, — Но это не мой фетиш, так что дай лучше уж шапку.       — Выбирай любую, — хоть я и порой перебарщиваю в общении, но всё же стараюсь не продолжать и не развивать игривые темы, поэтому просто кидаю ему пакеты, — Мне не идут шапки.       А все остальные вещи очень даже хороши. Национальная символика не кажется кричащей, отчего форма выглядит вполне себе повседневной. В российской форме всегда было больше алого, яркого, возможно, даже слишком пафосного. Я это не любила, предпочитая даже на соревнованиях выходить в чём-то более минималистичном, если не требовалось натянуть толстовку сборной. А здесь преобладал синий очень красивого оттенка — тёмного, спокойного. Много белого и лишь небольшие красные акценты. Всё идеально сочетается между собой.       Мы делаем несколько фото для меня и снимаем челлендж с переодевашками Ленни, прежде чем он вдруг решает затронуть не самую приятную для меня тему.       — Я не видел Ольгу так давно, — вдруг спрашивает Сандерс. Хоть мы и тренируемся на одном катке, наше расписание очень разное, оно составлено таким образом, чтобы мы не пересекались, — Как она вообще? С кем ты занимаештся?       — С Вейн… А Ольга онлайн, — я вздыхаю, потому что это всё ещё для меня тяжело, — она продолжает лечение. После возвращения с Гран-при у неё начался курс таргетной и лучевой терапии.       Сейчас сложно судить о положительной или отрицательной динамике, но пока что я наблюдаю, как лечение стремительно меняет её. Старит, уродует, испытывает. После моего возвращения в США она приезжала на каток всего один раз. В инвалидном кресле.       У меня внутри всё похолодело, когда я увидела её в тот день. Я никому пока не говорила о своих чувствах, даже Джареду, но мне показалось, что это начало конца. У нас состоялся ещё один разговор, в ходе которого я попросила не держать меня в курсе всех мелочей, но дать понять, когда всё станет слишком плохо. Или слишком хорошо. Поэтому я больше не допытываюсь и стараюсь не думать о негативе, однако всё же готовлюсь к изменениям. Хоть Ольга и говорит, что всё нормально, и она едет со мной в Гренобль. До вылета ещё три недели, возможно, она успеет восстановиться, но пока она следит за моими тренировками онлайн, а я стараюсь не смотреть на её лицо на экране, чтобы не додумывать лишнее.       А вообще, это изобилие информации — слухи, сплетни, чужие мнения, аналитика — сейчас делает только хуже.       Например, на каникулах я одержимо обновляла соцсети, проверяя, не всплыло ли куда-нибудь что-то про меня и Джареда. И он, и мой отец уверяли, что всё под контролем: публикации отслеживаются, фото мгновенно выкупаются, будь то папарацци или случайные свидетели. За всё время нашего романа таких ситуаций было от силы пара штук.       Когда мы разъехались, я облегченно выдохнула. Вернувшись в ЛА, перестала листать бесконечные ленты и купила себе ридер. Теперь по вечерам просто читаю, и это, как ни странно, оказалось самым действенным способом избавиться от тревоги.       — Мне очень жаль, — Ленни мне искренне сочувствует, но это лишь добавляет горечи и напоминает о том, что ситуация далеко не радужная.       — Но мне нравится Вейн и Майкл, — почему-то я называю её только по фамилии, в то время как с её мужем мы в менее формальных отношениях. Он в основном занимается Ленни, но со мной может перекинуться парой слов, — И я рада, что не осталась одна. Жаль, что Вейн точно не поедет, всё же она тоже очень много вложила в меня.       — Она поедет, если Ольга не сможет. Решила рискнуть всё-таки. Сказала, что купила специальные респираторы и большой запас Эпипенов, — моё лицо удивлённо вытягивается, и Сандерс спешит уточнить, — Она вскользь сказала. Не уверен, что ей в радость подвергать свою жизнь риску, но она к тебе очень привязалась и хочет поддержать, поэтому думает рискнуть.       — Понятно… — мне не хочется погружаться в детали, поэтому я спешу переключиться, — Я надеюсь, что всё обойдётся… Как ты провёл Рождество?       Ленни задерживает на мне взгляд, и я словно замечаю лёгкое осуждение в его глазах. Он, видимо, решил, что мне плевать. Но это не так.       — Эй, не смотри так, — я бросаю на него укоризненный взгляд в ответ. — Просто не хочу об этом сейчас думать.       — Да, я понимаю, — он ёрзает на полу, подкладывая под спину одну из подушек с дивана, и тянется за бутылкой воды, — У меня болели тётка и бабушка… Тётя сейчас в порядке, а вот бабушка умерла несколько лет назад, но диагноз поздно поставили. Это было ужасно, потому что лечение затянулось, было то лучше, то хуже.       Я не отвечаю. Сжимаю в руках толстовку сборной и машинально разглаживаю логотип. Ленни вытягивает ноги, задевает мой чемодан, тот слегка покачивается и глухо стукает пластиковой крышкой об пол.       — Прости, — выдыхает Ленни. — Я не должен был это разгонять.       Видимо, у меня лицо совсем погрустнело. Чтобы разрядить обстановку, я тянусь к оставшемуся пакету с экипировкой:       — Смотри, тут ещё что-то осталось.       Вытаскиваю свёрток, рву плёнку, и из него вываливается куча мелочёвки: повязка, бейдж, таблетница, носки и пачка презервативов с олимпийской символикой.       — Ну надо же, какая забота. Всё предусмотрели. — произносит Ленни с самым серьёзным видом, но уголки его губ дрожат от скрываемой усмешки.       — Надеюсь, эти не рвутся, — хихикаю я.       — А ты проверь. Тебе же есть с кем, — тон его голоса меняется, и мне не нравится как. Он до сих пор обижен.       Вроде бы глупая шутка, обычная, беззлобная, а в воздухе напряжением всё же повеяло.       — Неужели тебя не посещают воспоминания? — тихо спрашивает он, почти не глядя. — Ну, о том, что было на этом диване?       Слишком резко всё меняется сейчас.       — Ленни… — предостерегаю его я, но чувствую, что буря только-только разыгралась, и уже жду момента, когда она начнёт сбивать меня с ног. Её не остановить.       — Что, даже не ответишь? — он всё ещё спокоен.       — Просто не вижу смысла обсуждать то, чего нет, — отвечаю чуть резче, чем стоило, но потом смягчаюсь и говорю тише, — Ленни… Не надо. Я не хочу ссориться.       — А я не хочу делать вид, что мне всё равно, — он резко поднимает голову, и я впервые ловлю его взгляд. — Потому что мне не всё равно, понимаешь? Было не всё равно тогда и не всё равно сейчас. Ты молодец, конечно, удобно устроилась, делаешь что хочешь, с кем захочешь…       — Чего ты добиваешься услышать от меня? — я потихоньку вскипаю, закидывая вещи обратно в чемодан, совершенно не заботясь о том, чтобы их сложить, — Что я не должна была спать с тобой? Да, не должна.       — Но ты сама же меня соблазняла.       — Прости, — выдыхаю я. — Это было ошибкой, Ленни. Спать с тобой было ошибкой.       — Вот как… Но объяснись. Ты играла со мной столько времени… Я уже понял, что ты тогда явно выбирала между мной и твоим загадочным бойфрендом, — по моей спине пробегает холодок. — Будь добра, скажи, какой в этом был смысл?       — Прошло полгода, а ты всё никак не можешь отпустить прошлое? — я не понимаю, почему именно сейчас, именно здесь ему понадобилось вновь заводить эту шарманку.       — Ты сделала мне больно и продолжала давать надежду. При этом ведёшь себя так, словно ничего не произошло.       — Ленни, — я звучу уже твёрже, пытаясь вернуть его в реальность, — Я тебя предупреждала. Я говорила, что не ищу серьёзных отношений. Мне нужен был секс… Но в то же время мне нужен был друг, поэтому я просто продолжила общение с тобой после того случая.       Я ведь помню, как предупреждала его. Переходя черту, он несколько раз подтвердил свою готовность вовлечься в эту связь. Что ж, кажется, в тот день мы оба соврали друг другу.       Возможно, сейчас его клинит на фоне подготовки к Олимпиаде. Он боится не достичь того, что показывает сейчас на тренировках. Хочет больше уверенности в себе, но ищет её не в том месте. Возможно, он намеревается получить её через признание в моих глазах и ждёт, что я скажу, какой он охуенный и тому подобное. До меня доходит это только сейчас, когда обстановка накалена до предела.       Я смотрю на него и понимаю, что права. Его трясёт, и если я дожму, то доведу его не просто до слёз, а до нервного срыва.       — Знаешь, что самое отвратительное? — он усмехается, но в голосе дрожит что-то неустойчивое. — Ты ведь видела, что я к тебе не так отношусь. И всё равно…       — Ленни, я не играла с тобой.       — Да брось, — он поднимает на меня глаза. — Ты прекрасно всё понимала. Как я на тебя смотрел, как дёргался каждый раз, когда ты звала меня на пробежки или вместе кофе попить.       — Хватит, — выдыхаю я, но он уже не слушает. — Я не хотела тебя обидеть.       — Так получилось, да? — горько усмехается он. — Только знаешь, что самое мерзкое? Ты продолжала меня держать рядом. Писала, звала, смеялась, будто я тебе действительно нужен. А я же думал, может, шанс есть. Может, ты передумаешь.       Спорить с ним сейчас абсолютно бесполезно. Он поймал эту волну истерики, возможно, он окстится позднее и поймёт, что наговорил хуйни, и побежит извиняться. А мне и хочется поставить его на место, и в то же время нет. Для меня это тоже эмоционально непросто.       Да, я использовала его в своё время, но потом больше не давала ему надежду. Как мне казалось. Сандерс додумал сам эти шансы и возможности. Я не могу быть ответственной за его чувства. Честно говоря, и за свои я не могу всегда поручиться.       — А всё это время у тебя уже кто-то был, да?       — Это ничего не изменит, Ленни.       — Конечно, — кивает он. — Я тебя защищал. Ты знаешь, сколько тебя поливают грязью за спиной. Что о тебе говорят? Да мне столько человек сказало, что ты лживая сука, какая ты лицемерка. Может, спортсменка из тебя и выдающаяся, но человек ты, Аня, дерьмо. Лгунья и манипуляторша, которая желает, чтобы всегда было по-твоему, чтобы все плясали под твою дудку.       — Послушай меня, — я бы плеснула холодной воды ему в лицо, да под рукой нет, — Оправдываться я не собираюсь. Если тебе отшибло память, то я неоднократно спрашивала, готов ли ты на отношения по моим условиям. Ты согласился. Была ли я влюблена в другого? Отчасти. Было ли это честно по отношению к тебе? Нет. И мне плевать, какие сплетни про меня ходят. Они всегда были, есть и будут.       Все мои достижения поставлены под сомнение, ведь мои родители богаты, и так легко сказать, что они куплены. А сколько усилий я вложила, уже не так важно.       И да, я не паинька. Я привыкла дерзить и защищаться. Мои результаты и возможности развязали мне руки, я могу рисковать и экспериментировать, чего лишены многие спортсмены.       — Знаешь, тебе лучше уйти, — но всё же пора заканчивать этот спектакль. Мне надоело.       — Удивительно, что ты даже не заплакала. Я тебе столько наговорил, но ты и бровью не повела. Это лишь доказывает, что тебе абсолютно плевать на меня, на нашу дружбу.       Из того, что он сказал, это самое обидное, после прошедшего года обвинить меня в этом по меньшей мере странно. Но в то же время эту мою сторону доводилось видеть в основном Лето… И Ольге.       Но это край. Я не позволю так с собой обращаться. Я правда доверяла ему и считала другом, с которым весело смотреть кино, погулять, обсуждать тренировки и соперников. Он ведь понимает меня больше, чем Джаред в этом плане. И я это ценила. Я не думала о том, как ему живётся с этими чувствами, будучи уверенной, что это не моя проблема.       Я виновата в том, что использовала его для своих целей раньше. Но я этим не горжусь, это было неправильно, и если был бы выбор, то я бы так не поступила.       — Мне кажется, ты сейчас убедил меня в том, что я тогда сделала правильный выбор. Не в твою пользу.       У него дрожит губа и бегают глаза. Сандерс выглядит растерянным и разъярённым одновременно и словно в какой-то момент готов залепить мне пощёчину. Но нет, он просто вскакивает и начинает быстро закидывать свои вещи в чемодан. Я же остаюсь сидеть, глядя на него снизу вверх.       — Ты жалок, — опять же, я поступаю плохо. Ему нужно дать уйти, проораться и прожить этот гнев. Он ведь не такой человек. Через некоторое время извинится… Но внутренний голос настаивает продолжать и додавить до конца, отомстить и ударить больнее. Бороться с этим искушением сложно. Пусть я не плачу, не кричу, но это не значит, что мне всё равно.       Однако я всё же сдерживаюсь от порыва разрушить те оставшиеся крохи дружбы и всего хорошего, что было между нами. Я могу очень много сказать: например, что во время секса представляла другого, что спортсмен он так себе и для того, чтобы что-то добиться на Олимпиаде, ему нужно пахать втрое больше, продолжить играть на его неуверенности в себе… Но у этой медали есть обратная сторона — это карма и бумеранг. Ты понятия не имеешь, как всё сложится. И желая кому-то говна, ты прежде всего получаешь его себе. Потому что это говно на самом деле живёт в тебе.       Я позволяю ему уйти, хлопнуть громко входной дверью и пнуть край придверного коврика, о который он споткнулся по пути. Ленни всё ещё слишком раздражён, ведь он получил унижение от девушки, которая титулованнее, в каких-то аспектах сильнее и богаче. Мы не на равных, он это понимает где-то на подкорках разума, но в силу нашей, видимо, уже закончившейся дружбы, он так, конечно, не считает теперь.       Мой вечер становится обычным. Я не рефлексирую этот момент вновь, мне всё ясно и нет вопросов к себе. Я лишь хочу спокойно прожить Игры… Смешно. Весь прошлый год — это доказательства, что так не будет.       Мысленно я готовлюсь к пиздецу. Надежда не потеряна, но допускаю, что я могу сломать ногу, мои коньки уедут в Китай или в допинг-пробе найдут какую-нибудь запрещёнку, или ещё тысяча различных вариантов. Самое страшное, что бесполезно к чему-то готовиться. Я не могу продумать всё.

***

      — В ЛА пробки хуже, чем в Москве. И здесь даже снега нет, — жалуюсь я вслух Джареду.       — Ты едешь в Даунтаун в час пик, — телефон подключён к машине, и его голос в звонке разносится по всему салону. Будто Джаред рядом сидит. Между нами вновь огромная разница во времени, но это тоже изменится через пару недель, когда я прилечу во Францию, — Поэтому я склонен предположить, что волнует тебя нечто иное, чем дорожная ситуация.       Наши каникулы в Москве прошли слишком быстро, уже скучаю по этому беззаботному времени. Оно будто бы прошло в какой-то альтернативной реальности, где существовали только я и он. Мы практически не выходили из дома. Тем более что Джареду не нужна была ещё одна экскурсия по Красной площади, а мне не хотелось лишний раз светиться и подвергать риску собственное спокойствие.       И никакого Сент-Барт не надо.       — И да, и нет.       А вчерашняя ссора остаётся неприятным отголоском, лёгкой головной болью наутро. На тренировке миссис Вейн ни разу не упомянула Ленни, а это значит, что она либо не знает, что между нами опять что-то произошло, либо Сандерс попросил её это не обсуждать. И хорошо. Но плохо то, что я не могу отпустить ситуацию до конца. Я раздражена.       — Значит, не всё так плохо, — констатирует Джаред.       — Ну… Да, — я не закрываюсь от него, а он не давит, — Я могла бы продолжать тренироваться, но мне придётся потратить вечер на спонсорскую съёмку. Там будет вся сборная, а эти ребята меня ненавидят.       Я, конечно, утрирую, но… Тишина в раздевалке, стоит мне туда зайти, практически ни одного поздравления после победы. В российской сборной тоже не всегда всё было гладко, однако здесь одиночество ощущается гораздо острее. Поддержки от команды можно не ждать, лишь зависть и желчь. Что ж, перейди я в начале олимпийского цикла, это бы не было столь шокирующе и ужасно. Но времени у меня не было, поэтому пришлось прыгать в самый последний вагон, заплатив за билет слишком высокую цену.       — Всего три часа твоей жизни, отработаешь и уйдёшь. Я всегда так мыслю, когда нужно делать то, что не очень хочется.       — Просто как-то тоскливо немного, — и всё же я приоткрываю завесу собственных мыслей, — После того, как я вернулась, Ольга почти не появляется на катке, ты ещё в Европе, а мой единственный друг здесь вчера обвинил меня в том, что я лицемерная лживая сука.       Я слышу, как мой голос повышается к концу фразы, что и выдаёт злость на ситуацию. Я сжимаю руль крепче.       — Должно быть, ты сильно его обидела.       — С одной стороны — да, а с другой — прошло уже много времени, а он решил поговорить со мной только сейчас, — Джаред меня точно не осудит, но всё же делиться с ним этим немного странно, — Мы вместе тренируемся. Помнишь Ленни?       — Да.       — Я переспала с ним. Ещё до того, как мы… Я просто отчаянно хотела отвлечься, выкинуть тебя из головы. Но стало только хуже. Пришлось представлять тебя на его месте, чтобы хоть что-то почувствовать. А он влюбился.       Не знаю, зачем я решила исповедоваться Джареду, но всё равно сделала это. А он вдруг рассмеялся.       — Это даже в чём-то мило. Аня…       — Да, потешила я твоё самолюбие. Не обольщайся, — перебиваю я, — А я тогда едва не залетела, у нас резинка порвалась… В общем, это не стоило делать по всем причинам сразу, но я сделала, сказав ему потом, что не хочу продолжать, и спустя время пришлось признаться, что у меня есть отношения. Вчера он завёлся буквально на пустом месте.       — Отойдёт через некоторое время. Если он тоже едет на Олимпиаду, то, наверное, его также кроет, как и тебя. — говорит Джаред чуть мягче, чем до этого.       — В смысле, меня кроет?! — возмущаюсь я в шутку, вглядываясь в поток машин. Он прав, конечно. Да и я сама знаю — нервное напряжение перед Играми действует на всех по-разному, — Что ж, когда-нибудь мы поговорим об этом с ним ещё раз.       Мы продолжаем разговор на более отвлеченные темы: я бурчу про съёмку, он рассказывает, что улетает вечером на мероприятие в Лондон, я обсуждаю свои про тренировки, но вскоре звонок приходится завершать, потому что я наконец-то доехала до места назначения.       — Не дай им испортить тебе настроение, — его напутствие заставляет меня улыбнуться, — Люблю тебя.       — И я тебя, — отвечаю я тихо, почти машинально, но в душе от этого теплеет. Я ещё не привыкла к этим словам, и каждый раз, когда я слышала признание от Джареда, то внутри всё будто трепещет. Так странно.       Связь отключилась, и в салоне автомобиля теперь пусто и тихо.       Я отсчитываю на таймере телефона пять минут, кладу его в подстаканник и откидываюсь на сидении, прикрыв глаза. Есть ещё немного времени, прежде чем я войду в логово пираний, а пока можно настроиться на позитивный лад.       Или хотя бы попытаться.       На третьей минуте псевдомедитации просветление решает внезапно меня посетить — и я вдруг понимаю, что если не напишу сейчас, то не решусь ещё очень долго. А потом и вовсе передумаю.       Открываю диалог с Ленни и набираю поспешно сообщение.       «Мне важно, чтобы мы остались друзьями. Если захочешь — давай поговорим позже».       Секунду смотрю на текст, а затем отправляю. Итак, я сделала первый шаг, потому что реально хочу этого, а не потому, что собираюсь его вновь предать или обидеть. Я действительно накосячила, фундаментально накосячила, но что я сейчас могу сделать? Я готова это признать, но не оправдываться. Возможно, я даже смогу рассказать Ленни о Лето…       Статус сообщения быстро меняется на «Прочитано», а ещё через несколько мгновений, он блокирует мой контакт, и я лишаюсь возможности писать ему в принципе. Кажется, ему нужно больше пространства.       Наконец срабатывает сигнал таймера, а это значит, что мне пора идти.       Прохладный уличный воздух сменяется запахом косметики, ламп и лака для волос. Фотостудия гудит от голосов — команда подготовки большая, хотя сегодня снимаются только сборная фигуристов. Удивительно, что они вообще затеяли это мероприятие. В городе тренируюсь я и мальчик, который едет запасным, в теории они вообще могли отснять нас всех отдельно и соединить в фоторедакторе.       — Аня! — кто-то машет рукой издалека. Это менеджер от федерации, улыбается мне дружелюбно. — Ты почти вовремя, в гримёрной тебя уже заждались. Пойдём, я провожу и покажу, где можно оставить вещи.       — Хорошо, — вздыхаю я.       Правда, до самой гримёрной он меня так и не довёл — кто-то окликнул его по имени, и менеджер, бросив короткое «одну минуту!», развернулся и исчез за коробками с оборудованием.       Впрочем, его помощь мне не особо и требовалась. Табличку на двери я и сама разглядеть могу. К своему неудовольствию замечаю, что раздевалка у нас общая. Ладно… Это я размечталась, конечно. Отвыкла за этот год вообще от каких-то командных вещей.       Я собираюсь постучать, прежде чем зайти, но только подняв руку, прислушиваюсь и, кажется, понимаю, что с этим не надо спешить. Ведь по другую сторону комнаты идут такие разговоры, которые не грех и подслушать:       — …Я не понимаю, как её вообще протащили в команду, — говорит одна. Голос высокий, нервный, я точно знаю, кому он принадлежит. Лейн Бернард — местная звезда-одиночница с огромными амбициями и хронически неудачными сезонами. Её лучшее достижение — третье место на финале Гран-при два года назад. Конечно, куда мне до неё, — Нет, правда, сколько её папочка за это заплатил?       Я усмехаюсь. Много, очень много, сколько им всем и не снилось. Я не знаю точную цифру, однако ускорение моего перехода в американскую сборную стоило примерно как трансфер футболиста европейской лиги. Фразы слышно чётко, спасибо картонной американской архитектуре. Ничего нового и неожиданного я не узнаю, поэтому пора прекращать это, но ноги будто приросли к полу. В то же время мне очень хочется понять, насколько далеко они смогут зайти.       — Ладно, мы с этим ничего не сделаем. Но программы… Такое убожество, — вторит ей собеседница, её голос тоже мне хорошо знаком. Это Лорен Микельсон, танцорша. Ой, а я была о ней лучшего мнения, всё же наши дисциплины не пересекаются, но у них очень эффектная пара. Хоть я и не люблю и обычно не смотрю танцы, но много слышу о том, что они с партнером претенденты на пьедестал.       — Хорошо хоть её в командник не поставят. Она и так забрала место Энджи, несправедливо, если ей наша общая медаль достанется. Мы уже два года подряд выигрываем командный чемпионат в таком составе…       — Ещё не хватало, я тут поболтала с мистером Райли и…       Я уже отрываю руку от двери, готовясь постучать и положить конец этому цирку, когда вдруг кто-то в ухо мне шепчет:       — Бу.       Я вздрагиваю так резко, что чуть не подпрыгиваю, ладонь сама собой летит ко рту, на автомате заглушая вскрик. Сердце сжимается до боли и начинает биться с такой силой, что у меня на секунду темнеет в глазах… И разворачиваюсь.       Тайлер Уоллис стоит вплотную, слегка наклонившись, чтобы быть на уровне моего уха. Чёрт возьми. Слишком близко.       — А подслушивать нехорошо, — шепчет он, даже не пытаясь скрыть удовлетворение от собственного действия.       — Ты охренел, — выдыхаю я, стараясь вернуть пульс в нормальную зону, часы на руке остерегающе вибрируют, оповещая, что сердечный ритм под сто девяносто ударов в минуту. Разговор за стенкой превратился для меня в гул, слова в котором я уже не различала.       — Мы не так часто встречаемся все вместе, так что не стоит осуждать их за лишний повод перемыть друг другу косточки, — вкрадчиво продолжает говорить он.       Тайлер выпрямляется, отходит от меня на шаг в сторону, чтобы вернуть мне личное пространство. Сто лет не видела его, мы не пересекались на соревнованиях в этом сезоне, Чемпионат США он пропустил по болезни, а на Гран-При… Ой, и с финала тоже снялся.       — А надо соревнования не пропускать.       Я смотрю на него снизу вверх, какой же он высокий… Впрочем, это не помешало ему размотать соперников на прошлой Олимпиаде и забрать золото.       — У меня была куриная… — я не понимаю слово, которое он сказал.       — Куриное что? — переспрашиваю, удивлённо глядя на него.       Тайлер удивляется не меньше моего, видимо, я не могу понять что-то совсем простое. Давненько у меня не было моментов, когда английский подводил.       — Ну, курина оспа, болячка детская, когда ты весь пятнами покрываешься и температуришь. Она ещё заразная очень.       — А. — господи, он про ветрянку. — Поняла, поняла. И правда досадно.       — Досадно — мягко сказано, — хмыкает Тайлер. — Ходил две недели весь в белых точках. Ещё и врачи запретили даже выходить из квартиры, типо угроза обществу.       Я фыркаю.       — Да ты и без этого угроза. Меня чуть до приступа не довёл сердечного. Так что сидел бы дома и дальше.       — Зато у тебя потрясающая реакция, ты даже не заорала, хотя я тебя сильно испугал. Значит, слухи о том, что ты неуравновешенная, очень преувеличены.       — Ты думаешь, что если я не заорала и не врезала тебе, то я нормальная? Спешу тебя огорчить… Стой, про меня реально так говорят?       Конечно, сезон нервный, и не могу сказать, что я выступала стабильно. Я завалила две произвольные на обоих этапах, словила галюны после короткой в Лас-Вегасе, блевала в помойное ведро, а потом замывала следы в туалете, а после победы на финале Гран-При я вообще почти ни с кем не общалась. И это лишь то, что было на соревнованиях. В принципе, этого достаточно для слухов.       — Ты удивишься, но даже меня они порой считают сумасшедшим. Особенно когда я побеждаю.       — А ты выигрываешь довольно часто, — замечаю я.       — Вот именно. Даже скучно. — он вдруг мне подмигивает, — Не обращай внимания. Реально. Они уже себе заранее медали раздали, а тут ты. И ладно, если бы тебе пришлось заново рейтинг нарабатывать, год карантина, но ты обошла систему и вышла в сезон как ни в чём не бывало. Да, ты через многое прошла, но…       Тайлер много болтает. Это начинает мне надоедать, потому что за этим трёпом я не могу понять, чего он на самом деле хочет от меня. Моя бдительность начинает засыпать. Он достаточно обаятельный, харизматичный и относится к тому типу парней, которых ты не можешь так просто игнорировать. Такие, как Уоллис, обладают шикарной энергетикой, которая пьянит и развязывает язык, слишком лёгкой становится беседа и кажется, что ему можно доверять.       Поэтому мысленно я щёлкаю себя по носу в попытке не расслабляться. К сожалению, моя сборная — это не та команда, которой я могу доверять. И Тайлер — её важная и большая часть, возможно, он так же не прочь посмеяться надо мной за моей же спиной.       — Да, я рада, что решение суда было вынесено в мою пользу, — поэтому теперь я собираюсь свернуть разговор, — Мне нужно переодеться, а мы что-то заболтались с тобой.       — Можем продолжить за кофе.       Блять. Ну зачем?       — Думаю, не стоит, — коротко бросаю я и поспешно захожу в комнату. У меня нет совершенно никакого желания продолжать разговор. Столь резкое и странное внимание меня пугает.       В гримёрной уже не обсуждают меня, однако девушки переглядываются, заметив Тайлера в дверях, однако он, пошутив, быстро уходит, чтобы не мешать. Беседы идут на отвлечённые темы, нет ни намёка на напряжённость, мне также радушно улыбаются. Меня это двуличие не трогает, в какой-то мере в нём даже спокойно, потому что играет свою роль. Мы не обязаны быть друзьями и клясться в верности, плюс я знаю, как я попала в команду. Я бы не удивилась бойкоту или более открытому негодованию.       Визажист быстро делает мне макияж и заплетает волосы в объёмную косу, которая хорошо будет смотреться на фото, я переодеваюсь в экипировку сборной. Мы фотографируемся на фоне американского флага, потом на графитовом фоне, потом на каком-то дурацком синем. Кто-то шутит, но я не вслушиваюсь, улыбаясь вместе со всеми. В нужные моменты поднимаю подбородок, меняю позу, чуть разворачиваю корпус. Отработанный навык. Я чувствую себя уверенно перед камерами.       Хоть и снимков делают довольно много: сначала запечатлели всю сборную, потом девушек и мужчин отдельно, а потом разделили по виду, всё мероприятие не занимает много времени. Через полтора часа я свободна и возвращаюсь обратно на лёд, накатывать пропущенную тренировку.       Всё идёт своим чередом. Я делаю только то, что должна и что в моих силах, пытаюсь отпустить тревогу и позволить себе принять неизбежное.       Возможно, я не выиграю и даже не займу место на пьедестале.       Возможно, болезнь Ольги будет прогрессировать и дальше, а наши планы и достижения останутся лишь памятью.       Возможно, Джареду надоест моя вечная драма и он захочет вернуться к тем девушкам, с которыми проще       Возможно, Ленни не разблокирует мой контакт.       А возможно, всё сложится именно так, как нужно.