Трудности понимания

      Дома меня встречали так, будто я вернулся из Ада, хорошо там повеселившись и прихватив на память рог Сатаны, что в целом было недалеко от правды. Мать при встрече категорически отказывалась выпускать меня из объятий пару минут, осматривала моё лицо так, будто ждала увидеть на нём героический шрам от подвигов ратных и была близка к тому, чтобы при множестве свидетелей начать спрашивать, не обижал ли меня кто-нибудь из мальчиков и не получил ли я совочком по голове.       К своему стыду, я ждал этого момента — момента, когда я смогу поплакаться в маменькин передник, жалуясь на непонимающих меня противных взрослых — столько, сколько пребывал на чужой территории. Матёрый волк окончательно превратился в щеночка, и если ранее я мог спокойно выдерживать давление окружения, то теперь при присутствии матери становилась трагедией любая царапинка, на которую она непременно должна подуть.       К счастью, вдали от родственников я становился самим собой, не расплавляясь от ласки, как эскимо на солнце, и мог не бояться, что хитрая девица, погладив меня по голове, как мать в детстве, превратит меня в помахивающего хвостом спаниеля. С родителями подобное не работало — с ними я махал хвостом всегда, вне зависимости от того, был ли это скупой кивок отца, либо успокаивающее поглаживание по руке от матери.       Подобное влияние поначалу сильно напрягало — я готов был принять зависимость финансовую, отчасти физическую, но эмоциональную? Как писалось в самых чистых и добрых книгах, любовь и правда чувством было прекрасным, меняющим мир человека до неузнаваемости. Но как-то редко при том упоминалось, что при воздействии этого радиоактивного вещества, передающегося каким-то немыслимым способом, — право, лучше бы оно передавалось также, как и сифилис — ты добровольно отдавал часть мозгов, убеждений, желаний, а сверху ещё и доверчиво клал сердце, по которому люди никогда не забывали вдарить, если ты вдруг удумал взбрыкнуть.       Мало того, что в груди начинала зиять дыра, которая вдали от искомого органа (которым держащий играл на досуге в мяч) кровоточила и делала из тебя пессимистичное унылое чмо, так ещё и обмен выходил далеко не равноценным, и ты мог прогореть, отдав полцарства за похлопывание по плечу и «Ну, ты это, друг, не расстраивайся… Повезёт в игре!». А в азартных играх за моим столом Фортуна сидела всегда…       Недолюбливал я этот любовный бартер. У меня и без того сердце напоминало мяч, что износился ещё в самом начале игры. Его и отдавать было стыдно, никакой бантик тут ситуацию не исправит — ему требуется хороший санаторий где-нибудь в жарких странах в окружении пары десятков любвеобильных нимф с коктейлями, в которых обязательно бы присутствовал леопардовый зонтик.       Весь день со мной возились как с писаной торбой, и я бы соврал, если бы сказал, что был не рад подобному вниманию. Но как и всему хорошему следовало исчезать, так и приятные хлопоты подошли к концу, и когда на клан Цзинь опустилась глухая ночь, я сидел в кабинете отца, потирая уставшие глаза. — Я впервые слышу о шахматах, — сказал наконец отец, переставая барабанить пальцами по дубовому столу. — Подобное развлечение не распространено. Но раз ты сказал, что тебя научил играть слуга, значит, случаи есть… — Не думаю, — покачал головой я, ложь уже давно легко играла на моих устах. — У него был странный разрез глаз, предполагаю, у него в родословной были иные народности. Да и было то слишком давно, искать его бессмысленно. — И всё же, — изучающе посмотрел он на моё лицо.       Задумчиво кивнув, я вновь прикипел взглядом к изящной кисти, столь вычурной, что за её стоимость наверняка можно было купить небольшой домик на окраине. — Что за игру ведёт Вэнь Жохань, — будто самому себе задумчиво пропел отец. — Намёки, словесные кружева… Это не в его стиле. Он редко кого удостаивает вниманием, и то, что он так щедро даёт его тебе, меня… беспокоит. — Меня тоже, — развеселившись, не удержал смешка я. — Я безусловно умён, красив и неотразим, но внимание дам мне больше приходится по вкусу. — Надеюсь, ты не вёл себя подобным образом с главой Вэнь, — поднял он бровь. — Как можно, отец! — фыркнул я, скалясь от души. — Я вёл себя куда как хуже! — Это не шутки, Цзысюань, — повторил он, хмуро смотря, как нервно я покачиваю ногой. — Тучи всё больше сгущаются. Грядёт ураган, в центр которого можем попасть и мы. — Разгром Облачных Глубин ничего не значит, — ослабив воротник, дёрнул головой я. — Всё может обойтись. Жохань достаточно умён, чтобы осознавать риск… — По-твоему он не готов на него пойти? — дёрнул бровью он.       Вместо ответа я медленно выдохнул, смотря, как качает ветер ветви в окне. — Твоё возвращение может быть трюком, ослабляющим нашу бдительность, — озвучил отец то, что я боялся сказать вслух. — Предсказать дальнейшие действия Жоханя невозможно, он живёт слишком долго для того, кто не может отрешиться от эмоций и посмотреть свысока. Сначала я считал, что он отправит свои судна следом… — Поэтому мы встретили по пути наши корабли? — без энтузиазма подтвердил я одну из своих версий. — С виду торговые, на деле имеющие лучших воинов и вооружение на борту, — кивнул он. — Предосторожности оказались излишни, но это не устраняет возможности нападения в дальнейшем. — Когда он говорил со мной, я не чувствовал от него угрозы, — задумчиво констатировал я, и под скептичным взглядом отца признал: — Не направленную на меня. — Это хорошо, — сказал он так, что было понятно, что ничего хорошего в этом нет. — Отец, — вздохнул я, тоскливо смотря, как он теребит в руках явно непредназначенный для того изящный веер. — Я же твой сын, я вполне могу управиться с риском. В следующий раз, когда потребуется моё присутствие на… — О, нет, нет, — быстро пропел-отрезал он, смотря на меня предупреждающим искрящимся взглядом. — Ты никуда не поедешь, твоё присутствие здесь куда как важней. — Но стоит воспользоваться его заинтересованностью! — горячо возразил я, уже представляя новые партии. — Постепенно я смогу выяснить… — Этого он и ждёт, — резче прервал меня он, поводя плечом. — Ты не будешь выходить за границы. Если будут те, кому понадобится наше личное присутствие, то пускай изволят приехать сами. — Но нам нужны союзники! — возразил я, и на его кривую ухмылку добавил: — Я прекрасно знаю о наших отношениях с великими кланами, отец, но есть и малые, что готовы протянуть руку… — …И пожать нам шею, — любезно дополнил он, и под моим разгневанным взглядом пояснил: — Цзысюань… Я ценю твои попытки защитить клан. Но сейчас я призываю довериться мне и моему опыту. У нас нет союзников за редким исключением, но это не означает, что мы не готовы дать отпор. Ты не берёшь в расчёт кланы, что находятся под оккупацией, численность армии и возможность на время… купить отряды. Клан Вэнь прекрасно знает, что мы начали подготовку и, если и выберет нас за цель, то в его списке мы будем значиться в последнюю очередь. — То есть пока он не разгромит Не и Цзян, мы можем не ждать нападения? — поднял бровь я. — Стоит ещё поразмышлять, какой клан он оценивает выше — Цзинь или Не, но в остальном всё верно, — кивнул он. — Очаровательно, — ядовито констатировал я, сузив глаза и скрестив руки. — Ждём, пока клан Цзян превратится в пепел и, перешагивая через трупы, начнём вести игру?       Уловив мои эмоции, он оторвал задумчивый взгляд от семейной картины, на которой и мать, и отец, и маленький я соответствующе положению выглядели высокомерно, пышно и помпезно, и склонил голову, приставляя закрытый веер к губам. — Ты злишься, — констатировал он удивлённо, и я нахмурился ещё больше. — Я не злюсь, — отрезал я. — Что заставляет тебя сочувствовать клану Цзян? — сразу ударил в цель он. — Оно того не стоит. У нас есть все средства, чтобы этот человек задержался в клане Цзинь. У тебя будет время наиграться… — Отец, — буквально выплюнул я, недовольный тем, что меня быстро разоблачили. — У меня есть достаточно игрушек, мне нет дела до…       Замолчав, и по задумчивому блеску осознав, что своим отрицанием лишь окончательно подтвердил чужие догадки, я вздохнул и без надежды попытался ещё раз: — Клан Цзян - важное звено в нашей торговле, и без него мы будем вынуждены искать других поставщиков. Это огромные затраты сил и ресурсов, нет уверенности, что мы найдём предложения лучше и… — Цзысюань.       Под его взглядом я упорно молчал, как на допросе, и когда стало ясно, что это может продолжаться до бесконечности, отец потёр переносицу и медленно начал: — Куан рассказал мне о ленте. — Трепло. — Ты знаешь, о чём это говорит, — возразил он, наблюдая за тем, как я весь скукожился на стуле. — Я давно смирился, что он докладывает мне лишь о чём-то, что действительно может нести для тебя угрозу. И в этом случае я с ним солидарен.       Я снова промолчал. — Цзысюань, — мягко позвал меня он. — Ты правда думаешь, что моё отношение изменит то, что тебе приглянулась игрушка… другой фактуры? — Отец!.. — Нет, дослушай, — надавил он, и я неловко повёл плечами. — Я подозревал, что за твоими подначками кроется интерес. Это вполне в твоей манере: скрывать что-то важное, бравируя и насмешничая. В этом нет ничего постыдного. Если пожелаешь, я могу предложить тебе варианты, как удовлетворить твои потребности и… — Отец! — взвизгнул я, вскакивая и краснея, как девица, которой принялись предлагать непотребства. — Мне не нужна помощь! Я сам в состоянии с этим разобраться! — Я заметил, — ядовито ответил он, обмахиваясь веером. — Тогда могу я зайти в твою комнату и забрать ленту, что лежит у тебя под подушкой? Весьма сентиментально, сын, я оценил. — Ты говорил, что не роешься в моей комнате! — тут же рявкнул я, притоптывая ногой. — Лично — нет. — А лично и не надо! — рявкнул я, просто чтобы что-то сказать.       Он вздохнул. — Цзысюань, — мягко позвал он, заставляя меня покраснеть уже от стыда за своё поведение и отвернуться. — Я не собираюсь отбирать у тебя возможность получать удовольствие от жизни во всех её проявлениях. Но я жил поболее твоего, и мне не хочется, чтобы ты наделал фатальных ошибок, горечь от которых преследовала бы тебя до самого конца. Пока не поздно задумайся о моих словах. Ты — наследник Цзинь, будущий глава клана и его опора, мой сын. Ты богаче всех. И если и есть то малое, чего ты получить не в состоянии, стоит ли перечёркивать ради этого то, чем ты владеешь сейчас?       Мой потерянный вид заставил его вздохнуть, и я прикрыл глаза, когда услышал скрип стула, через пару мгновений чувствуя твёрдую ладонь на плече. Приобняв меня, он подвёл меня к картине, и я хмуро поднял на неё взгляд.       На холсте была изображена наша семья в золотистых богатых одеждах. Возвышающаяся фигура отца с выпрямленной спиной, спокойным твёрдым взглядом и лисьим прищуром, что добавлял ему лукавства. Мать, что держала меня за плечи, и выглядела тогда всё также молодо, величественно и гордо, как сейчас. Удивительно, как ловко краски передали её тёплые ласковые искры в глазах. Или их видел лишь я?       Среди них по центру стояла детская фигура, — кажется, тогда мне было лет двенадцать — что смотрелась так органично и естественно, что у меня всегда сжималось что-то в груди. Богатые одежды, близкие, стоящие рядом, и уверенность во взгляде — удивительно, как может измениться чья-то жизнь.       Неуверенно посмотрев на отца, я слабо улыбнулся — он тоже смотрел на картину с задумчивостью и вниманием. Вздохнув, я уткнулся носом в его плечо, тихо пробормотав: — Ты прав, пап. Как и всегда…