Porcelain/Фарфор

Комок в ее ладонях был одновременно шелковым и твердым. Она потянулась к глубокому желтому контейнеру и зачерпнула очередное бесформенное месиво, бросив то на обтянутый брезентовой тканью стол за спиной, а затем переместила крышку, украдкой покосившись в сторону. Липкие остатки на ладонях оказались забытыми, как только взгляд остановился на рельефе широкой спины, склонившейся над столом в дальнем углу студии, пока он уверенно раскатывал глину руками. Гермиона обхватила ладонями свой кусок глины и сглотнула, смачивая внезапно пересохший язык. Она тщетно пыталась обращать внимание на рабочее место, а не на его трапециевидные линии, отточенные и гладкие, подобно обожженным изделиям. Руки согнули и перекатили деформированный комок. Гермиона всем весом склонилась вперед, а затем качнулась назад, имитируя прикладываемые им усилия и направляя мысли к замкнутому кругу желания, совершенно не способствующему завершению текущего проекта. Оставалось ровно две недели, чтобы создать последние изделия для весенней выставки, и борьба с материалом гарантировала долгие часы за гончарным кругом, во время которых ей предстояло найти углубления, не являющиеся впадинами на его ключицах. Керамика являлась единственной отдушиной в расписании Гермионы. Пред-юридический курс означал постоянное изучение научно-исследовательских работ и почти бесконечное чтение. Лепка горшков стала медитативным спасением от слишком большого количества страниц Боэция или какого-либо социального эксперимента, с помощью которого профессор Трелони пыталась заставить учеников использовать самих себя в качестве подопытных кроликов на каждом занятии. Гермиона всегда стояла в одиночестве, ведь была единственной студенткой курса Керамики 401 без профилирующей дисциплины в искусстве, но решила, что проводить время в студии наедине с собой, а не общаясь с другими, было к лучшему. Только она и гончарный круг. Прохладное скольжение глины. Песчинки, которые впивались в кожу, пробирались под ногти. Поглощающий ритм вытянуть, надавить, сжать, вытянуть, почти чувственный в своем воздержании. Только она. И ее непреодолимое желание изучить его. Она замечала Драко рядом, потому что… Естественно, замечала. У Гермионы имелись глаза, которые могли следить за тем, как он работает, и с таким же успехом оставаться приклеенными к его заднице. И даже если бы глаза были прикованы к рабочему месту, у нее по-прежнему имелись уши, чтобы улавливать тихое хихиканье и сплетни женского контингента. Драко Малфой ворвался в ее жизнь, представившись ассистентом преподавателя на ближайший семестр через год после получения собственной степени магистра изобразительных искусств. Она видела его мельком и раньше, но когда расписание стало настолько плотным, что ей пришлось работать за кругом в последние лабораторные часы поздними вечерами, Гермиона перешла от случайной оценки его внешности к почти одержимости. Разумеется, курс обучения сделал ее сексуальную жизнь такой же разнообразной, как кукурузное поле, и в той же мере захватывающей. Однако где-то между зачарованным исследованием его немого восторга от преподавания малоизвестной техники, открытой им самим, и долгими ночами, располагающими достаточным уединением, чтобы позволить себе размышлять, Драко и привлек ее внимание. А также внимание других женщин и даже нескольких мужчин, часами работающих в этой студии. Длинные, почти белые волосы он завязывал в пучок, чтобы пряди не падали на лицо, кроме той единственной, которая всегда касалась скулы. Холодные серо-голубые глаза сверкали интеллектом и коварством, но больше не выдавали ничего. Гладкая, бледная кожа обтягивала мощное, мускулистое тело. А выдающийся талант к владению техниками казался почти непринужденным в его исполнении — это чертовски возбуждало. Мастерство и уверенность в сочетании с образцом привлекательной внешности, создали по-настоящему соблазнительную комбинацию, и Гермиона не могла ей противиться. Ее мысли вновь сфокусировались на успокаивающей физической нагрузке, требуемой для раскатывания глины, пока его тихое покашливание не нарушило тишину. — Есть какие-нибудь пожелания, Грейнджер? Она подняла взгляд и увидела, что Драко стоит у магнитофона, выжидательно приподняв бровь. — Вовсе нет. Нет, выбирай, что хочешь. Только не деревенский отстой, который крутят в кофейнях, — она содрогнулась от мысли о вездесущей музыке, оккупировавшей, казалось, все творческие пространства студентов. Драко усмехнулся. — Florence подойдет? Она кивнула. — И не мог бы ты заварить еще один кофе, пожалуйста? Он отсалютовал ей, и нарастающая мелодия ударных эхом отразилась от стен студии прежде, чем громкий голос внезапно перешел в крещендо. Улыбнувшись про себя из-за этого небольшого, разделяемого ими удовольствия (единственную его часть, в которую ее посвятили вне волнительно-пылких грез), Гермиона пронаблюдала за тем, как Драко отступил к шкафу и начал измерять зерна для последнего заряда кофеина этим вечером. Ее внимание оживилось, когда Драко помыл две кружки и перерыл весь псевдо-кладовой шкаф в поиске непослушных пакетиков сахара. Он был грациозен даже в этом примитивном занятии, двигаясь уверенно и плавно, чего Гермиона не наблюдала во время урока или когда студия кишела людьми днем. Такие вечера ощущались иными, казались безмятежной вселенной творчества и музыки, где ее внимание могло задержаться на его плечах, а мысли — проникнуть на территорию, на которую, вероятно, не имели никакого права вторгаться. Всего несколько слов нарушили вечерний покой. Музыка сменялась одна за другой, и оставались лишь пейзажи мыслей за его глазами, которым он предавался вместе с ней. Но о чем бы Драко ни думал, это оставалось при нем. Ее глаза изучали то, как он работает, следили за его телом, но не могли разглядеть внутренний мир, который он старательно культивировал, работая с глиной. Она была одинока в своем пороке, загнанная в ловушку этого лиминального пространства с самым красивым мужчиной, которого когда-либо видела. Как только этот самый мужчина показательно довел до ума ее кофе, он передал кружку, соприкоснувшись с ней пальцами. У Гермионы перехватило дыхание. Она пробормотала «спасибо» перед тем, как сделать бодрящий и слишком горячий глоток. За вспышкой боли последовало удивление. — Он… идеален? С каких пор ты знаешь, как я пью кофе? Драко фланирующей походкой (не существовало иного слова, чтобы описать ленивую вальяжность) двинулся обратно в угол, чтобы сделать себе напиток, и обернулся, подмигнув. — Я наблюдательный, Грейнджер. А ты всегда делаешь его одинаково, что совершенно несложно подметить. Она замерла, в груди что-то защемило от его изучающего внимания. — Не знала, что ты наблюдаешь за мной достаточно, чтобы заметить подобное. Теперь настала очередь Драко замереть. Его ложка издала оглушающий звон, пронзивший тишину между ними. Он возобновил помешивание, а после занялся чисткой кофеварки. Остаток вечера они провели не обмолвившись ни словом, пока Гермиона ощущала тишину так же громко, как и стук своего учащенного пульса.