Флаффер

      Ваня выходит из служебной комнаты, в которой спит разморенный всем вечером Серёжа, почти грудью сталкиваясь с Эвелоном. Дипинс не пытался сбежать, бросив Серёжу, просто вышел забрать куртки, чтобы Жожо не светил испачканной одеждой.       — Серёжа же там, да? — говорит режиссёр, не пропуская русоволосого дальше, взглядом смотря тяжёлым.       — Да, он перепил, — пытается уйти от разговора, от Эвелона, от треклятой двери. Хотя сердце заполошно бьётся, будто он что-то плохое сделал. Между бежать отсюда и остаться защищать “честь” Пешкова, тот выбирает второе.       — И перетрахался, — клеймит Вадим, выдыхая воздух из лёгких с свистом.       — Думаю, это уже не ваше дело, — дерзит начальнику Ваня, чем не гордится. Но другого пути кроме как отстаивать личную жизнь Жожо — не находит.       — Может быть и не моё. А считаешь, что станет твоим? — смотрит сквозь Дипинса, гипнотизирует дверь, к которой его не пускают.       — Да.       — Тогда отвези его домой и поговори с ним, — окончательно расслабляясь, говорит Эвелон. Он не сомневался. Если с ним бы сейчас подрались за Серёжу, он бы, наверное, в такой восторг пришёл, но статус не позволяет, — Ключ я дам.       — Я не понимаю? — Ваня в действительности в растерянности. Образ строгого режиссёра, который убьёт за приближение к «звёздочке», не вяжется с происходящим от слова совсем.       — Как ключ в скважину вставить не понимаешь, или как пьянь домой везти? — откровенно язвит Вадим, отходя от холодного образа.       — Откуда у Вас ключ от его квартиры и почему Вы им и жизнью Пешкова распоряжаетесь?       — Я же сказал уже, поговори с ним, как только он придёт в себя и будет достаточно трезв, — Эвелон трёт виски, потому что он устал, потому что чувство вины его не отпускает, потому что Дипинс ему не доверяет и это недоверие отражается таким жгучим чувством в груди, будто он изверг. “Не далеко от правды?” — улыбается чужой голос в голове, так похожий на собственный.       — Я возьму куртки наши, вернусь за Серёжей и вызову такси, — уже обходя своего босса, говорит парень, как мужская рука за плечо его останавливает.       — Квартира Серёжи может быть немного... шокирующей. Он обычно гостей не любит и не зовёт. Не делай на этом акцент в разговоре с ним, — говорит тепло, почти как семья делает.       — Хорошо, я понял.       И уходит поспешно к гардеробу. В темноте куртку Пешкова нашаривая лишь потому, что рядом своё пальто повесил. Куртки Жожо бесформенные, яркие и всегда дорогие. Это Ваня понял за время работы, а не за время сталкинга инстаграм-странички парня.       Возвращаясь к Серёже, Эвелона всё так же у двери замечает, только теперь тот на стену опирается, взглядом народ провожая, телефон в руках, как в фильмах про девяностые, крутя.       — Я такси вызвал, заплачено, — говорит Вадим, не поворачивая на Ваню головы, — Блять, я тебя только по-человечески прошу, не сделай ему говна, — срываясь с спокойного голоса, скрипит Эвелон, слегка хмурясь. "Как ты?" — остаётся несказанным.       — Да, конечно, — отвечает Бессмертных, всё ещё не считая, что за что-то благодарить его должен.       Серёжа в комнате спит так же, как когда Ваня выходил. Дипинс думает, как бы ему Пешкова до такси довести, почему-то испытывая грусть от мысли, что того будить придётся. Бессмертных по щеке кудрявого рукой ведёт, смотря как брови становятся домиком, а Жожо бессовестно начинает сопеть.       “Как ребёнок” — пролетает в голове у Вани, пока на лице расцветает мечтательная улыбка. Пока Бессмертных впервые не думает, что это странно. Сколько Серёже лет-то?       — Солнышко, давай вставай, — трясёт за плечо, смотря как нехотя Пешков открывает глаза, смотря перед собой пока бездумно.       — Ванюша называет меня солнышком, я умер и попал в рай?       — Попадёшь, если сейчас встанешь и дойдёшь со мной до такси, — уверяет Ваня, почти тут же на садящегося на диване Серёжу куртку надевая.       — Если ты хорошо попросишь... — зевает кудрявый, но руки в рукава просовывает, потирает лицо и встаёт.       Выходят они из комнаты потрёпанные, и, не будь в помещении так темно и полупустынно, они бы явно привлекли много внимания.       Ваня Серёжу под руку держит, ведёт, потому что тот разморенный такой, еле глаза открытыми держит.       Эвелона здесь уже нет, на чём Дипинс внимание своё заостряет, потому что ему не хотелось сейчас объяснять Пешкову свои переглядки с режиссёром. Они поговорят об этом, но не когда Жожо даже стоять без поддержки не может.       На свежем воздухе Пешкова вроде отпускает ещё сильнее, он почти ясно смотрит перед собой, пальцы с Ваниными переплетает и улыбается. Совсем не так, как улыбается, когда шутит мерзко. Сейчас улыбка совсем тёплая, настоящая.       Машина такси бизнес-класса стоит одна, и русоволосый Пешкова к ней буксует практически, любовно усаживаясь с ним сзади. Водитель адрес дублирует, на что Серёжа болванчиком кивает, улавливая знакомые слова.       Москва никогда не спит, пусть в ночное время пробки меньше, всё так же в центре проехаться сложно. Скорее на въезде и выезде, но всё же. Потому Жожо опять засыпает, теперь на чужом плече, не переставая за руку держать.       Ваня первые минуты три сидит неподвижно, всем телом напряжённый. Не то чтобы его так сильно волновало мнение таксиста, но он не привык к таким ситуациям в целом, будто его жизнь последние пару месяцев не устроила ему качели (он сам их устроил). Как только Бессмертных смиряется с мыслью, что таксисту плевать, что он видел вещи хуже, Ваня одной рукой за плечо Серёжу ближе к себе прижимает, другой кудри от лица убирает. Вглядываясь в румянец щёк, почти тает от нежности к парню рядом. “Такого ещё не было”, — думает про себя Дипинс, в голове мысль крутя, что с Пешковым, таким невообразимым человеком, не может быть как со всеми.       К подъезду машина подъезжает, когда даже Ваню начинает укачивать, ещё пару минут и пришлось бы водителю выгружать их двоих. Бессмертных Пешкова будит резко, потому что не хочет доставлять неудобств таксисту. На холодный воздух они выпадают из авто вместе совсем потерянно. У Жожо голова кружиться начинает, он в очередной раз за сегодня за Дипинса хватается, совсем не понимает как вообще на ногах стоять самостоятельно может.       В себя полностью приходит Серёжа только когда уже стоит у двери квартиры, смотрит ещё смазанно на руки Вани, которые сейчас ключ в скважину вставляют.       Блять, Вань, там сейчас пиздец, блять, — Пешков наконец осознаёт весь ужас ситуации: Бессмертных — домашний мальчик — зайдёт к нему домой.       Домой к Серёже Пешкову, у которого стекло и бутылки, пакеты от доставки и одежда грязная по всюду.       Так от квартиры Бессмертных отличается. Паника.       Серёжа не замечает, как его в квартиру заводят, но видя очертания комнаты тут же на всхлип срывается.       Себя не замечает, и Ваню, который рядом суетится безостановочно, тоже.       Пешков на глазах Бессмертных задыхается, опухает почти моментально, хрипит лёгкими и совершенно не видит перед собой ничего.       — Солнышко, блять, Серёжа, блять, — трясёт за плечи Ваня, не знает, что делать, совсем всё о первой помощи забывает. Потому что первым пунктом всегда идёт оценка состояния. А Ваня нихуя не понимает, что с Жожо происходит.       Кудрявый вдыхает так часто, так резко и прерывисто, что единственное, на что паникующего Ваню хватает — рот ему рукой заткнуть, посмотреть серьёзно.       — Выдыхай.       И Пешков будто вмиг в себя приходит, икает резко, слюнями и слезами руку старшего марая, смотря на Ваню как на второе пришествие, выдыхает через нос шумно.       — Всё хорошо, давай, я здесь, Серёжа, я здесь с тобой, — видя, что Жожо приходит в сознание и реагирует на него, начинает говорить спокойно, не выдавая того, как сам чуть здесь не откинулся, — молодец, солнышко, ты такой молодец.       А Серёжа за сутки второй катарсис переживает, рыдать начинает не истерично, а как-то сам. Будто выпускает всё, что было. Это другое. Это не паническая атака, коими жизнь Пешкова наполнена была до безобразия, это те слёзы, после которых легче, почему-то в этом кудрявый не сомневается.       А Ваня к груди своей его прижимает, только теперь позволяя парню услышать, как заполошно сердце его бьётся, как он переживает за него, как его любит.       Пешков руками своими за чужие плечи цепляется, стоя в своей разъёбанной комнате, с хрустящими под обувью стёклами, полностью в верхней одежде. Парень даже не помнит, как коридор они миновали и оказались в эпицентре личного ада.       — Давай сейчас осколки уберём и разденемся, Серёж? — аккуратно привлекает внимание кудрявого, слегка гладит по голове, — Согласен?       — Я-я, я сам могу, честно, Ванюш, сейчас я...       — Ты если помощь мою не примешь, то мы просто так и будем здесь в обуви стоять, я тебя не пущу, — и для убедительности прижимает сильнее.       — Хорошо, сейчас только принесу веник с пакетом.       И они убираются вместе, Серёжа молчит большую часть, потому что ему странно. Кроме Вади тут никто не был, но тогда Пешков был в таком состоянии нестояния, что и не помнит совсем уже об этом. А сейчас Ваня тут помогает осколки смести, в фольгу их складывает “чтобы пакет не порвать”, упаковки от доставки туда же в мусор бросает, и что-то говорит про то, как его мама за неуборку гоняла всегда, вот он и привык убираться “мне это даже в радость”.       — Откуда у тебя ключи? — вдруг спрашивает Жожо, сам голоса своего пугаясь. Но ключи свои он в кармане нащупывает исправно, а те, которыми дверь открывал Ваня, он не знает.       — Эвелон дал.       — Вы с ним разговаривали?! Когда?! — оживает Серёжа, в нём играет любопытство и лёгкая паника. Вадя его всегда как книжку читает.       — Когда ты уснул там, он разыгрывал из себя всего такого старшего брата и сказал, чтобы я с тобой поговорил, — вспоминая сцены из того самого диалога, отвечает поверхностно.       — Это похоже на Вадю, — усмехается, но от заботы в груди светлеет.       — Ты с ним очень близок? — как бы издалека начинает расспрос Ваня, находя Серёжу достаточно в состоянии отвечать.       — Он моя семья, с семьёй обычно близки, — и видя взгляд удивлённый, уточняет, — старший брат.       — П-подожди, cтарший брат? Твой режиссёр — твой старший брат?       —Ага, у нас с Вадей мамы разные, его мама — была любовницей нашего отца, потому у нас с Вадимом фамилия разные. У него его матери, у меня — отца. Блять... Придётся всё рассказывать, да? — чуть отшучивается, но искренне стесняется всего, потому что ситуация до глупого простая и грустная.       — Я бы правда хотел знать о тебе, Серёж, — мнётся, давить не хочет, но и от безмолвия душится, — это для нас важно, понимаешь?       — У нас отец алкаш был, он умер, когда мне было четырнадцать. В аварии будучи пьяным разбился. Я дома сидел один, как и почти всегда, а папа не приходил. Мне позвонили тогда и сказали, что он умер. А у меня больше никого не было. Я о существовании Вади даже не знал, мы не росли как братья. А Вадиму оказывается обо мне сообщили, и он согласился опеку взять, — Пешков руки трёт и взгляд прячет где угодно, от ищущего Ваниного отстраняясь, но Бессмертных садится рядом и за руки берёт, легко поглаживает, не торопит, — Вадя хороший, но мама Вадима меня не приняла конечно, на него обиделась, мол, “выблядка его привёл, отец о тебе хоть думал когда?!”. Тогда Эвелон, ну, сглупил, он тоже молодой был, понимаешь? Ему за маму надо было встать свою, она права была. А он со мной тогда девятнадцатилетний ушёл из дома, выкупил на накопленные деньги какую-то паршивую порно-студию, во что проще было, в то и вложился. Но дела плохо шли, ему учиться ещё надо было, меня кормить, одевать. Он в шутку вроде как предложил у него на студии работать, как актёр. А я согласился. Потому что обузой себя чувствовать, не хотел.       — Ты работаешь на студии... с четырнадцати? — стараясь не показывать шока и злости, спокойно спрашивает.       — С пятнадцати, я раньше под другим именем работал, до восемнадцатилетия, — мнётся, губы кусает, но продолжает, — Вадя так, по сути, студию и раскрутил, как он говорит, за счёт меня. Ахах, семейный бизнес, получается?       — И он ни разу не пытался... вывести тебя из него?       — Я приношу деньги. Известность. Пока я полезен - я рад.       — Но у Эвелона уже есть много других моделей, актрис, актёров. Его студия уже давно известна даже в Европе. Ты считаешь, что должен ему?       — Да. Да, я ему, блять, жизнь должен буду! Не будь у меня Вадима, я бы загнулся совсем, он меня в мир вытащил! — кричит, не на Ваню, потому что Ваня прав, как и всегда, кричит на ситуацию, на эту боль внутри, что конечности холодными делает, что в желудке чернью оседает, когда он на счета смотрит.       — Ему на тебя такого смотреть больно, Серёж, он ведь любит тебя, — Серёжа уже не плачет на слова такие, он устал, и слёзы давно выплакал, — и тебя должником своим не считает.       — А ты любишь? — он не хочет об этом говорить сейчас больше, тему переводит, как он думает, на смешливую, так проще Пешкову с болью справляться.       — И я тебя люблю.       Они лежат потом, долго о чуши всякой разговаривая. Жожо рассказывает, как гордился, что у него брат старший есть, он всегда о нём мечтал. И что Вадим — лучший брат, о котором он ничего плохого сказать не может, кроме того, что тот мягкий слишком. Бессмертных в голове рейтинг Вади за вечер поднимает до рекордного, понимая, что он не в праве осуждать его. Не его история. Ваня говорит о семье и что отец его им не интересовался, что он с дедушкой и бабушкой много времени провёл, что дед в нём “мужчину” воспитал.       — Подожди, а ты что, уже институт закончил, получается? — спрашивает Бессмертных, честно не понимая, ведь о учёбе сейчас Серёжа не говорил и слова.       — Ахахах, в восемнадцать институт? Экстерном что ли? — искренне смеётся с Вани, заливается, — я и не поступал никуда, вот только в том году школу закончил, в декабре мне 19 кстати! Можно считать, что ты приглашён!       — Мой парень младше меня?!       — Парень?       — А ты не хотел бы им быть? — Ваню этот вопрос искренне волнует, но предложить прямо после секса было странно и почему-то стыдно.       — Да я тебе, Ванюш, за это отсосать готов! — пытается скрыть смущение за шутками, которые правдой являются.       — Фу!       — Эй, блять! Мы три часа назад ебались в служебке, а ты фукаешь на слова о минете! — бьёт Серёжа подушкой по чужому нагло ухмыляющемуся лицу, совсем теряясь, когда тот хватается за него и на себя опрокидывает.       — Я тебя люблю, слышишь? Не Жожо, тебя, Серёж. Всего. Кудри твои, руки и глаза ебучие коньячные.       — У меня химическая завивка если что, — добавляет, почему-то теряясь, не зная, что говорят в таких случаях, — и ты вряд ли хороший коньяк в жизни видел, так что...       — И шутки твои убогие тоже люблю.       — Это было низко. Ты должен был пошутить в ответ, и мы бы продолжили беситься, — дует губки, театральничает Жожо.       — Я тебя люблю. И скажу столько раз, чтобы ты смущаться на это перестал.       — Я никогда не перестану, — неожиданно серьёзно отвечает Серёжа, снова к потолку отворачиваясь, — ты бы видел себя, Ванюш, я может хорошенький, но ты идеал, знаешь же? Я даже не знаю, уместно ли будет сказать о том, что твои глаза как карамельные конфетки из моего детства, эдакие голубые хрусталики. И любовь моя, нужна ли тебе?       — Нужна.