Флаффер

      Когда Ваня уезжает, у Серёжи в квартире всё ещё светло и чисто. Непривычно, конечно, но в квартире комфортно и даже не одиноко. Почти.       Бессмертных спешит домой утром, потому что маму он не предупредил и ему нужно отправить отчёт о “практике” и в целом, заполнить дневник по ней же, закончить доклад и дописать тот чёртов код. Пешков слушает это всё внимательно, не понимая, как у Ванюши сил на это всё хватает, ему на работу то иногда ездить тяжело, а тот ещё и учится.       Но у кудрявого в воспоминаниях теперь на всю жизнь залитая солнцем спальня, потому что “да кому нужны эти шторы”, Ваня в его объятиях, морщится и целует его в скулу, будто так всё это быть и должно. Руки Ванины с зеленеющими синяками, лёгкой корочкой, Серёжа наконец-то целует ласково, любовно совсем, будто мечтал об этом всю жизнь. А он мечтал.       Наверное, с самой первой встречи с кем-то любящим его за него самого, за его пресловутую личность, мечтал об этом. Каждый раз разбиваясь о скалы реальности. Как будто того, что он уже имел в своём жизненном импакте мало было.       Но сейчас — в груди светоч, он горит и греет, по телу тепло толкает бешенное, Серёже впервые не существовать, а жить, по-настоящему, хочется.       Солнце в квартире разливалось и прыгало по стенам, как сердце в грудине Серёжи кульбиты делало невозможные. Он, вроде как, в отношениях, и он, вроде как, счастлив.

      ***

      Ваня себя боялся. В такси ехал и ладони его потели нещадно, от планки идеальности подальше отталкивая. Бессмертных боялся, что сейчас всё имеющееся, почему-то так легко ему доставшееся, он сам же и разрушит. Словом, делом, или мыслью какой. У Дипинса это первые отношения, в которых его так от человека кроет, в которых хочется, чтобы до конца, чтобы вместе.       На поездки в такси за эту неделю Ваня тратит действительно много, изменяя своей нелюбви к метро, потому что ехать к Серёже надо было срочно-быстро, а жил тот от любой ближайшей станции далековато, потому что “а нахуя мне метро, Ванюш?”.       Но в такси конечно были и плюсы, не считая минуса на карточке. Это в первую очередь комфорт и отсутствие посторонних людей, кроме водителя, которые обычно старались делать вид, что в салоне никого нет и молча делали свою работу, таким Ваня отдельную благодарность готов дать, он, вообще-то, общество недолюбливает.       Сейчас ему везёт меньше, таксист пытается узнать про то, чем же в такое время мальчики молодые занимаются, а послать нахуй не в воспитании Ванюши, он едет, отвечает смазанными фразами, уже жалея, что у самого пока машины нет, хоть на права и сдал.       В рабочем чате же видит, что у Жожохф съёмки стоят на завтра, мысленно радуется возможности увидеться и тут же накрывает осознанием как много дел сделать нужно, что нужно, наверное, с мамой поговорить обо всём. Для Вани мама была самой важной почти всегда и сейчас, когда Дипинс чувствовал, что не вывозит, что не справляется, ему с Майей поговорить нужно было серьёзно, многие точки над i поставить.       Двор встречает Ваню знакомой за годы сыростью, грязью, отличающейся от картины района того же Пешкова. Русый привык, он так всю жизнь тут живёт, привык к грязи, привык, потому что обычно нужды кроме как куда-то выйти и нет. Ему не надо видами наслаждаться, когда сначала мальчик-отличник в школе, потом на баскетболе, после дома сидит за монтажом и на стримы чужие залипает. Ванечка отличник, прилежный ученик и ни капли не гей. Ваня в институте долгов нахватал, ездит на порностудию и поебался с порнозвездой. Ванечка педант, патологический лгун и притворщик. Ванюша же в Серёжу под собой искренне и неаккуратно вколачивался, в неидеальной служебке. Тот Ваня, что с Пешковым вместе, на реального Бессмертных похож больше, чем тот, что галстуки и носки гладил перед школой. И как с этим теперь знанием жить, Ваня любой, бутафорский или нет, не знает.       В квартире пахнет борщом, а не любимым на самом деле парнем свекольником. Мама смотрит на него и улыбается, говорит, как хорошо, что друзья у тебя появились, что время проводишь где-то кроме как за компьютером своим, что было бы неплохо девушку завести и...       — У меня есть отношения, мама, — прерывает поток щебетания матери, потому что находит это важным сейчас сказать. Он маме врать не привык.       — Ох, да? Ты меня ни с какой своей девочкой ещё не знакомил, когда успел? Совсем с мамой не делишься.       — Это не девушка.       — Хм, женщина? Не пойми неправильно, сынок, я тебя ни в коем случае не осуждаю, это нормально разное пробовать, тем более сейчас, когда косметология так пошла вперёд... — продолжает предполагать, ходя за Ваней, который за компьютер садится, минуя кухню.       — Нет, мам, это парень, всё, — голова почему-то трещать начинает, будто ошибку сейчас Бессмертных допустил.       — Ты уверен, Вань? Ты ведь знаешь, как к этому относятся, что думать будут... — сыну в глаза не смотрит, не давит, юбку теребит в руках, Бессмертных неприятно её такой видеть, но если он правду ебучую принимать и делить с нею не будет, то что от него в действительности останется?       — А ты что об этом думаешь, м? — Ваня злится, потому что жизнь свою он мерил по мыслям чужим каждый божий день, и лицо в тиктоке своём скрывал потому же. Мама его всю жизнь за мнение чужое тряслась как за сына никогда. Он Майю любит до ужаса, она такая сильная, но черту вот эту в ней не переваривает. Она его ломает, как чужое слово никогда не ломало.       — Да мне ведь, Ванечка, мне ведь главное, чтобы ты счастлив был, понимаешь, — глаза отводит, намеренно не смотрит, трясётся как осиновый лист, на жалость ебучую давит, — но как же люди, Вань? Как мы бабушке это скажем? А что скажут одногруппники твои?       — Так, а ты что, блять, думаешь об этом?! — переходя на крик, на мат, Бессмертных на себя похож, на настоящего, до ручки доведённого.       И мама его, как шарик сдувается, на кровать сына оседает, руки на коленках вытягивает, взглядом в собственный подол юбки утыкается и тяжело вздыхает. Будто тоже впервые себя настоящую показывает.       — Ты ведь на папу своего очень похож, Ванюша, — начинает тяжело, впервые за весь разговор смотрит как-то тепло-ласково, совсем как в детстве, — и сейчас ссоришься как он совсем.       — Это не ответ на вопрос, мама.       — Твой папа со мной по глупости же был, чтобы правильным казаться, — отворачивается, руками глаза трёт, слёзы смаргивая, — Я ведь такая девочка образцовая, а он тоже хороший парень всегда был. Мы с ним долго дружили, правда, а потом случилось что случилось, и он признался, что это всё не его, — чуть скрипуче всхлипывает женщина, руки сына на плече ощущая, — а кто я такая, чтобы держать его?       — Может он врал, потому что ответственность принимать не хотел?       — Он уже тогда давно дружил с одним мальчиком, хулиганом совсем, как в дешёвых этих романах, они потом уехали вместе, — мама глаза на Ваню усталые и красные поднимает, смотрит жалобно, — ты на него не злись, он правда, он просто не готов был к жизни такой, во вранье.       — А ты разве одна растить меня была готова? Думаешь, у тебя больше сил было? Может я для него и ошибка, а ты просто опыт, человек ответственность нести должен был за поступки, — Ваня злится, его всегда разговоры об отце злили, — меня, очевидно, не может злить, что он гей, — и Майя кривится на этих словах, всё же тяжело правду принимая, — меня злит, что он бросил тебя совсем одну без помощи.       — Это в прошлом, ты вон у меня какой вырос, совсем большой уже, — по щекам треплет как ребёнка, а Бессмертных позволяет, потому что, по правде говоря, мама вычитки этой не заслужила.       И Ваня остывает как чайник в коммуналке, как асфальт летней ночью, совсем сбрасывая с себя это наваждение, в очередной раз своей маме удивляясь. Как в этой миниатюрной по сравнению с ним женщине столько сил умещается.       Мама что-то опять про маленького Ванечку рассказывает, как он играл, про первые слова-шаги, совсем в ребёнке своим растворяясь, в её личной отраде сердце лечит.       Бессмертных код в это время пишет, чуть раздражаясь-отвлекаясь, но маму сейчас выгонять совсем не хочется.       Русый так и не понял, приняла ли мама его отношения или нет, но того, что Ваня уйти из дома сможет — боится, а потому говорит на темы отвлечённые, лишь бы вопрос скандала ребром не встал.       Код пишется тяжело и долго, Ваня будто ебучую строку не видит совсем, точка-запятая прячется. Вроде и ошибку не допустил, но если с такой скоростью работать будет, то ни в жизни не закончит его.       Решение кардинальное, как думает про себя Бессмертных в голове крутится с начала заключения контракта Deepins’a, потому даётся уже не так тяжело.       Ваня куратору своему пишет, что берёт академ, завтра документы с утра заполнит в институте и из сети выходит, к монтажу любимому возвращаясь.

***

      Утро по Серёже проезжается самосвалом, не иначе. Потому что будильник трещит в блядские двенадцать часов дня так, будто Пешкову в голове его просверлили уже дырки три и останавливаться не собираются. То ли так переписки ночные с Ванюшей сказываются, то ли Серёжин режим паскуднеший и без этого.       Но собираться на съёмку надо, плюс Вадя его приехать пораньше просил, “поговорить нужно”, прокомментировал он свою просьбу. Вчера от этого поджилки чуть затряслись, но бояться Эвелона нужды не было, просто лёгкое волнение сосало под языком, до тошноты.       В дýше почему-то Серёжа столько внимания лицу своему уделяет, нацепляет маску эту тканевую, в которых ни черта не смыслит. Рисунок панда на его лице смотрится комично, и он прыскает от этого, продолжая процедуры свои.       Тело под мочалкой мягкое, он им деньги на жизнь зарабатывает, краснеет от агрессивного расчёсывания, дойти до такого не так просто из-за его типа кожи, только вот Серёжа старательный, но парень всё равно слишком бледный, на солнце редко бывает. Мало что в нём выдаёт мальчика из солнечного Армавира.       Серёжа Пешков этому рад безумно, в бледности аристократичность находя, сразу вспоминая фарфорово-белую кожу Вани, тот недостижимый идеал, к которому парню и стремиться никогда не надо было.       В студии немноголюдно, свет ещё не выставлен и совсем тихо, даже не жарко как обычно, за что кудрявый благодарит всё на свете.       Неизменным остаётся лишь Вадя, который на диване в одиночестве восседает, какие-то бумаги внимательным взглядом буравит, хмурится, не замечая присутствие парня в комнате.       — Как жизнь, дед? — привлекает к себе внимание и машет рукой, как только Эвелон к нему голову поворачивает, Серёжа.       — Более чем, спасибо, что приехал раньше, — говорит полуофицизно и взглядом приглашает присесть рядом.       — Как же я мог отказать любимому Вадечке?       — Вадечке ты как раз-таки всегда отказывать любишь, — улыбается, но продолжает серьёзно, — сегодня немного нестандартная съёмка будет, я пойму, если ты откажешь, но думаю тогда нам надо будет рассматривать что-то насчёт твоей последующей работы здесь.       — Хм? Ты что, хочешь, чтобы я в садомазо снялся? — бледнеет, потому что страшнее этого он себе мало что представить может.       — Нет, сегодня в кадре будешь только ты и твой флаффер, — листки из рук на тумбу рядом складывает, потирает запястья.       — А? Ты ебанулся? Думаешь, Ваня подпишет с тобой контракт?       — Я не собираюсь снимать ваш секс, иначе бы в служебной комнате стояла камера и я бы получил это, — конечно Вадим блефует, и Серёжа знает это прекрасно, но "подъёб засчитан", думает кудрявый, — в кадре будешь ты и его руки. Ему надо будет выполнять свои прямые обязанности, только руки в кадре.       — Я всё равно не понимаю, зачем тогда меня позвал? — Пешков переживает, потому что это всё ещё может быть для Дипинса слишком, черту вот эту переходящим.       — В плане?       — Ну если это не садо-мазо, то ты знаешь, что мне похуй. А то, как дрочит Ваня явно не садистское порно, так что тебе не меня звать на поговорить надо было, а Ванюшу, — улыбается похабно кудрявый, волосы приглаживая безрезультатно.       — Так я позвал и его пораньше, только вот говорить на эту тему с ним ты будешь, а не я, — выдаёт последний туз в рукаве Эвелон, улыбаясь победно, когда видит, как Пешков глазами хлопает от удивления.       Вадим уходит в курилку, на ходу трубку телефонную беря, потому что ему звонят, у него вообще-то и помимо Пешкова проектов куча. А Серёжа как сидит рыбкой на берег выброшенной, только воздух ртом не хватает, просто смотрит на время на экране айфона, думает, во сколько Ваня приедет и как разговор с ним начать.       Кажется странным втягивать Дипинса в порноиндустрию, но с другой, странной и до сих пор непонятной стороны, Ваня сам в неё пришёл. По собственному желанию и не сказать, что от нужды большой.       У Вани мама зарабатывает хорошо, Ваня на бюджете учится, у Вани часы и телефон дорогие, если на пересчёт компьютер со всеми составляющими брать, то он один весь месячный доход Жожохф перебивает. Тогда почему...       — О, Серёг, ты уже тут? — голос русого тишину, звенящую в студии, разрезает, как нож канцелярский по бумаге режет.       — Ванечка, а вот и ты! — маску клоуна на себя нацепляет как по привычке, не зная, должен ли он их новый статус отношений как-то показывать здесь, — А я тут чтобы поговорить с тобой, вот.       — Да?       — Да, у нас сегодня съёмка необычная и мне нужно твоё согласие, — Пешков по глазам округляющимся напротив понимает чужое смятение, — ничего такого, просто... Тыдолженбудешьподрочитьмненакамеру, — быстро тараторит, все буквы глотая, делая предложение набором звуков бессмысленных.       — Что?       — Ты... должен будешь подрочить мне, ну, на камеру, — и смущается блять, краснеет.       — Я должен буду... Подрочить тебе?       — На камеру.       — На камеру, — болванчиком повторяет Бессмертных, не видя в этом особой проблемы. Он камеры не боится совершенно.       — Ты не переживай, там только руки твои быть должны, вот, почитай, Вадя сценарий оставил тут, — и бумажки с тумбы русому кидает, будто защищаясь ими.       — А, да, хорошо, прочту сейчас, — и садится рядом, читает сценки, которые, по сути, полностью из импровизаций для актёров самих состоят, в них лишь указки для ответственных за камеру и свет, где сколько минут и что снято быть должно, — а ты не против?        Тут уже Серёжа удивляется, наверное, в сотый раз за сегодня.       — А мне то, чему быть против, Ванечка? — смеётся искренне.       — Твоё лицо пока ты кончать будешь, опять крупным планом снимут, — Бессмертных тыкает на самый конец сценария для кадровиков, как ребёнку указывая.       — Я думаю, в этом и смысл, — Пешков плечами пожимает, взгляд в стенку уводя, — мне могла бы девушка дрочить так же, но ведь только на тебя я так смотрел. Им нужно повторение успеха того ролика.       — И тебя это не задевает? Всё хорошо? — Ваня руку свою на ладонь Серёжи кладёт, к себе внимание глаз возвращая, смотрит в их глубину, — Ты можешь отказаться.       — Как я откажусь от того, чтобы сам Ванюша мне подрочил? — смеётся добродушно, потому что для Пешкова это не проблема совсем. Пусть истинные эмоции даются сложнее, он никогда не лгал в своих фильмах. Просто настолько эмоционально искренним не был, это да.       Жожо руку Бессмертных своей накрывает, сжимает и смотрит так по щенячьи, что Ваня ему доверяется. Пусть, если тот считает, что он вывезет, то ладно.       Наташа в студию влетает запыхавшаяся, тут же не готового Пешкова кляня, за ней персонал постепенно подтягивается, оттесняя Дипинса от Серёжи.       Ваня стоит и ленту листает, внимательно поглядывая за гримированием парня, почему-то сочувствуя ему безумно, когда тот чихает наигранно. Кудрявый взгляд русого ловит и улыбается ему широко, за что получает от девушки рядом с собой, “я тебе вообще-то слизистую подвожу, сиди смирно!”.       — Бессмертных! Подойди сюда давай! — голос Наташи вырывает русоволосого, заставляя подойти к ней, — Так, давай сюда свои руки, Серёжа сказал, что у тебя там синяки, — руки послушно вытягивает, вкладывая в ладони девушки, что крутит их, костяшки внимательно осматривая, пальчиком наманикюренным тыкает в один из уже позеленевших синячков, вердикт вынося, — ладно, тут чуть-чуть замазать надо, подожди.       — А без этого никак? — мысль нанести на руки слой тоналки ему не претит, но насколько это будет комфортно для мастурбации Ване ещё предстоит выяснить.       — Если бы мы снимали хоум-видео, то твои синяки бы похуй всем были, но ты на студии. Тут всё что естественно — безобразно. Ты либо идеальный, либо нахуй с пляжа.       — Прямолинейно.       — Зато как есть, давай руки.       И Генсуха колдует над костяшками Вани минут десять от силы, заканчивая фиксатором для макияжа, прыская, даёт рекомендации как вести себя с макияжем, где быть осторожнее.       — Так, готовность пять минут, располагайтесь по местам, — голос Эвелона по студии звучит совсем как из рупора. На секунду все движения людей останавливаются, но почти тут же возобновляясь лишь быстрее, перебегая ближе к непосредственно съёмочной зоне.       Серёжа как обычно идёт первый, в портупее розовой, нагой совершенно, садится на край дивана, под светом искусственным устраиваясь. Ваня, пока съёмки не начались, подходит неторопливо, почему-то только сейчас начиная волноваться, справиться ли он, как его руки в кадре смотреться будут.       Мандраж даёт эту неприятную тряску в конечностях, как будто Дипинс выпил или принял что-то, Пешков замечает это, понимает, что Ванечке этот момент просто пережить надо, что сам он сейчас ему не поможет, лишь смотрит ласково, и не смотри на них столько человек, обязательно бы поцелуи на щеках оставил.       — Минута!       Бессмертных перемещается поближе к Жожо, у ног его устраиваясь, коленками на заранее заготовленную подушку вставая, чтобы ноги не устали.       Серёжа пока, не играя, робко ноги раздвигает, смотрит уже глазами с зрачками блюдцами, потому что это иначе воспринимается, чем дрочка раньше. Член как по команде вставать начинает смотря на парня у ног, а ведь его даже не касались.

Хлопок.

      Бессмертных смазку в руках открывает с глухим щелчком, выливает себе на руки, чертыхаясь, что не сделал этого раньше, не разогрел, но сейчас уже не до этого. Парень руку на член Пешкова перемещает, полу вставший, но вполне себе стоячий. Серёжа от контраста температур шипит, чуть бёдра подкидывает, пытаясь от прикосновения уйти. Ваня руку вторую вытягивает, на бедро кудрявого кладя, удерживая. Ваня вообще-то спортсмен и силы в руках у него достаточно.       Будто извиняясь за испытание холодом, Бессмертных головку растирает нежно совсем, упирая в внутреннюю часть ладони, зная, что кожа там совсем нежная, дразня. У Серёжи будто дыхание спирает, он надеется, что макияж красноту его скроет, но грудь и уши всё равно румянцем покрылись, только парень об этом пока не знает. Пешков в этот момент ни на что, кроме глаз Вани, смотреть не может. Как приворожили.       Дипинс глазами же стреляет, одними губами шепчет это заветное люблю, начинает смазку растирать по стволу, по венкам ногтями постукивая, чуть царапая, тут же обхватывая ладонью полностью, в кольцо заключая. Для приличия дёргает кожу немного, оттягивает, головку от капюшона раскрывает, давит большим пальцем на уздечку, вверх идёт всею ладонью, теперь уже нажимая на уретру.       Прозрачная капля природной смазки выходит и смешивается с искусственной под действиями Вани, как наигранные стоны Серёжи, что всё меньше на наигранные похожи.       Жожо совсем по-настоящему руку закусывает, чтобы не скулить так позорно от дрочки обычной, как пятиклассник какой-то.       Бессмертных же слюну сглатывает, смотря на такого открытого Пешкова. Над ними света и камер уйма, Серёжа красный, тяжело дышит, с раздвинутыми ногами и смотрит аккурат на Ваню среди них, так, будто сожрать хочет. Дипинс хрипит в себя, руки ускоряя, чуть резко дёргая, пытаясь на разных ощущениях создать в голове Пешкова ва-ку-ум, как будто там сейчас есть место хоть каким-то мыслям.       Русый ладонь с бедра убирает, начиная дрочить двумя, греет до одури чужой член, который налился кровью до болезненного, который пульсирует уже.       Серёжа с грудью трясущейся подмахивать рукам начинает, теряется, хочет за волосы Ваню схватить и насадить на свой член ртом, потому что смотреть как парень меж его ног губы похабно облизывает и смотрит из-под бровей — невозможно.       Но вокруг люди, над ним камеры нависают, и Ванечка тот человек, которого другим показывать не хочется совершенно. “Марать нельзя”.       Бессмертных одну руку с члена убирает, идёт ею по груди, начинает гладить соски, цепляясь за розовую портупею, чуть тянет на себя, но останавливает давление на искусственную кожу, когда чувствует, что Серёжа как неваляшка ложится, совсем себя не держа.       — Нгх, — совсем не театрально скулит, тут же на стон рваный срывается, потому что Ваня опять кожу до болезненного напряжения уздечки натянул. Ваня от звуков таких пропадает совершенно, в сознании сплошной свист, и тишина такая, хотя на деле вокруг стоны, хлюпы смазки, лёгкоё жужжание камеры и еле заметный белый шум от ламп. На секунду лишь контроль над руками теряет, но быстро опомнившись начинает сосок меж пальцами потирать, ускоряя движения рукой на члене. Губами Пешков теперь воздух хватает так же часто, как во время панической атаки, руку от лица убирает лишь по командующему взгляду Ванечки, который всю стимуляцию на головке сосредотачивает, совершенно выбивая Жожо из этой реальности. Серёжа не знает куда себя девать, смотрит полоумно на Ваню, в момент оргазма пальцы на ногах поджимает и кончает с шёпотом беззвучным, смотря в прострацию, сквозь Дипинса, рот открытым оставляет лишь по инерции и приходит в себя тогда, когда Ванечка свои пальцы в чужой сперме тому на язык кладёт. Камера наверняка приближает картинку того, как Ваня своей рукой по щекам внутри слюну собирает, со спермой смешивает и снова взглядом приказным заставляет Пешкова начать обсасывать пальцы, напоследок на губах ниточку, рвущуюся слюны, оставляет.

Хлопок.