Флаффер

      Ваня домой собирается в настроении приподнятом ровно до момента пока не взял телефон в руки, съёмка сегодня кажется ему на удивление удачной, группа выглядела довольной, а Серёжа тихим. Пешков не выглядел уязвлённым, не особо потрясённым, но какая-то блаженная мысль на лбу всё же высвечивалась, будто Жожо только что выебали.       Хотя ситуация от этого была конечно не далека.       Бессмертных с Пешковым прощаются быстро и довольно скромно, Ване уже действительно домой надо, потому что от мамы уже пару пропущенных и слова мол “давай домой, нужно поговорить".       Ваня за здоровье мамино переживает часто, а потому не очень спокойно собирается, но Серёже, смотрящему на него щенячьими глазами, спрашивающему: “Что-то случилось, Ванюш?”, бросает сухое “Нет, всё нормально”, целует парня в уголок губ, пока никто не смотрит и уходит на остановку, где сядет на автобус, что довезёт его до ближайшей станции метро.       Музыку в наушниках включает, под треки восемнадцатого года вписочные качается, потому что голову как-то забить хочется, и биты, бьющие лучше всего с этим, справляются. В автобусе людей ещё немного, не час пик, потому Бессмертных сидит, а не стоит как обычно.       Плюсы роста Вани - он никогда не тыкается не в чью-то спину или, не дай бог, в подмышку. Его рост позволяет возвышаться над всеми, чувствуя себя вполне вольготно.       Но сейчас он сидит и смотрит в окно, почему-то пропуская картинку перед глазами. В голове сидит солнечный образ Серёжи, который после сегодняшней съёмки уходить оттуда отказывается.       Пальцы ритм бешенный отстукивают, глаза закрываются, потому что треки качают. Пусть Ваня не был на стольких мероприятиях с его одноклассниками, даже у него есть воспоминания, связанные с этой музыкой. Пусть он на вписке на такой был лишь на одной, потому что после первой для себя подобные сборища он закрыл.       На той съёмной квартире было людей тридцать точно, толкучка невозможная, сняла какая-то его одноклассница, но за тот вечер Ваня её так и не увидел. Популярный тогда альбом звучал из колонки, на хате накурено, люди даже не разуваются, в том числе и брезгливый Дипинс.       На него пару его знакомых девочек вешаются, что-то полупьяно щебечут, не находясь в той степени опьянения, в которой ты действительно себя теряешь, скорее просто бесятся-придуриваются, лишь бы вайб этот поймать, не портить атмосферу веселья.       Те, кто фишку эту тогда не выкупили уже налакались до состояния, в котором не весело совершенно, их звуки у туалета лишь биты заглушали. Бессмертных душно от сигаретного дыма, он от каждого к нему льнущего подростка шарахается как от огня, почти врезаясь в стену головой. Дешёвое пойло, оставшееся к его приходу совершенно доверия не внушает, и Ваня выпивает лишь ради приличия, о котором тут вообще-то никто и не знает. Горло "казашкой" обжигает нещадно, Бессмертных в выражениях не стесняется, матерится и почти на пол сплёвывает, останавливает его всё же голос мамы в голове, как совесть на мозги капающая.       В тот вечер он видел столько “грязи” подростковой, о которой те во взрослом состоянии говорить в жизни не станут, что хватило на весь переходный возраст. Видеть, как девочка стягивает с себя футболку и в одном лифчике с пуш-апом с парнем рядом обжимается, а другие на секс подначивают — омерзительно. Сигаретный дым в голове такой бедлам оставлял, что страшно было, выпитая водка, к счастью, ничего, кроме мерзкого привкуса в нём не оставила.       Ваня уходит, не попрощавшись в одиннадцать вечера, потому что музыка не утихает, людей будто лишь больше становится, а стать свидетелем полиции, вызванной соседями, у него нет никакого желания.       Дома он тогда получает эмоциональный вынос мозга от того, что от него сигаретами и водкой пахнет, мама, привычно потянувшись учуяла въевшийся запах сигарет, а поцелуй в щёку от сына оказался с отчётливым привкусом этила.       У мамы всегда несколько стадий на истерии было, и в тот вечер она все их использовала, от угроз лишения карманных средств, где она свою правоту агрессивно доказывает, дойдя до слёз и манипуляций “я же, Ванюша, для тебя лишь живу, а ты так со мной у-у-у”.       Бессмертных уже тогда к ним ко всем привык, сходил в душ, чтобы смыть с себя чужое марево и всю эту “чернь” отпечатков чужих и тут же лёг спать, от ужина отказавшись. Его глоток водки явно убить не смог, но эмоциональный катарсис тот получил неплохой и получив эту блаженную тишину уснул спокойно, совсем не понимая как он, собственно, туда вообще по своей воле пришёл.       Утром его голова разбивается, но не от водки конечно, а потому что эмоциональный перегруз даёт о себе знать. Мама делает вид, будто ничего вчера не происходило, и эта та самая черта, благодаря которой Ваня многие другие плохие мамины терпит — она отходчивая.       Вчера только чуть не в петлю показательно лезла, слёзы пускала, говорила, что Бессмертных предатель, точно такой же, как отец его, а сейчас премило ему улыбается и завтрак накладывает, что-то говорит о бабушке и тётке, как будто Ване с утра дело до них есть.       Выходит из автобуса русоволосый немного разморенным отчего-то, а потому 5 минут в метро его укачивают лишь сильнее, но, по правде сказать, по нему он скучал. Лёгкий гул не слышен, но будто кончиками пальцев ощущается от всех поручней, и Ваня в улыбке расплывается, все мысли негативные отметает.       Уже в подъезд заходя чувство удовлетворения медленно пропадает, как нутром тревогу какую-то ощущает, зубы сжимает крепче, старается физический дискомфорт отогнать, но в лифте уже живот крутит нещадно, и Ваня эту панику перенимает.       — Мне позвонили из института, Ваня!       — И тебе привет ещё раз, — парень разувается спокойно, уже жалея, что приехал, но почему-то точку поставить считает нужным прямо сейчас.       — Ты взял академ?! — Майя уже на крик переходит, руками машет истерично, а у Вани уши закладывает так, как от битов не было.       — Именно.       — И ты так спокойно говоришь мне об этом постфактум?! Тебе надо мной поизмываться надо? — за плечи Ваню дёргает, когда тот проскользнуть в свою комнату собирается, на себя поворачивает, смотрит снизу вверх, но чувствует своё какое-то мнимое превосходство, — Сначала ты говоришь, что из этих, а потом... Этих...       У Бессмертных глаза расширяются, всё напускное спокойствие теряется вмиг отчего-то.       — Этих? Ты что, даже выговорить слово не можешь от отвращения ко мне? Ребёнок-разочарование? — Ваня взгляд на мать переводит, смотрит сверху вниз, презрение чувствует дикое, не к женщине перед ним, к ситуации, к тому, что человек не принимает на деле нихуя, даже перед ним святую до конца строит “А ты не такой же, Ванечка?” Когда настоящий? Не такой.       — А как таких ещё назвать? Зачем ты к словам придираешься, дело сейчас вообще не в этом... — глаза прячет, не выдерживает противостояния, почти сдувается. По женщине перед ним видно, она к ответу готова не была совершенно.       — Как таких назвать? Как тебе ближе, грязные пидорасы может? — мать кривит губы, возмущённо рот открывает, воздух в себя вбирает как рыба фугу.       — Да как ты...! Да как ты смеешь так со мной разговаривать!       — А мне надо обрадоваться тому, что ты с порога меня помоями поливаешь, совершенно не желая слушать? Мне как, по-твоему, на это реагировать? — Ваня глазами блестит недобро, оскал давя, потому что его это всё настоебало настолько уже, что хочется уйти попросту, дверью хлопнуть, и чтобы знать её не пришлось.       — Ты взял академ, со мной совершенно не посоветовавшись! Ты чем таким важным занят теперь, что учёбу на второй план задвинул?! Как я об этом бабушке скажу, ты подумал об этом?! — визжит, визжит, визжит, будто серьёзно своего мнения на это нет, опять лишь кто-то другой для неё авторитет.       — А тебе правда интересно, чем я занят? Или ты лишь снова скажешь, что я приоритеты неправильно расставляю?       — Ты скажи мне честно, это всё из-за того мальчика, да? Он выглядел как голубой, но я подумала, может это модно так сейчас... Так это он тебя перетянул, да?! Он тебя надоумил бросить институт?!       Она кричит что-то про Серёжу, а Ваня всё. Ваня сейчас закипел как чайник, как разряд прошёлся. Он в бешенстве. Единственное, что Бессмертных выбрал сам, не по указке, не потому что мама сказала, что “бабушка обрадуется”, только что очернили. Будто Пешков — это грязь, мальчик из плохой семьи, будто бы Ваня недостаточно сильный, чтобы решение сам принять...       — Закрой, блять, свой рот! Я тебя люблю, но ты сейчас, ты только что вот это всё разрушила! — и Майя замолкает, ко рту ладони подносит, глазами блюдцами смотрит, осоловело совсем, — Ты если считаешь, что я всю жизнь буду смотреть кому-то в рот, как тебе смотрел, чтобы не дай бог разочарованием не стать, то ты, блять, ошибаешься, — русый чувствует, как его несёт, что может он сейчас лишнего скажет, но терпение, которое в нём годами воспитывали, дало брешь, которую простыми лишь мыслями о правильности уже не остановить.       Ваня маму свою отталкивает, когда она вцепиться в него пытается, смотрит зло, и продолжает:       — Я его люблю, а он первый, кто от меня нихуя не ждёт! Ты меня так любить должна была, а не качели мне устраивать! И про батю моего ты же мне соврала, чтобы чувство вины я испытывал?! Чтобы к “этим”, как к бате, отвращение было, да? — Бессмертных к ней поворачивается, взглядом к одному месту приковывает, — Что ты молчишь, а? Я нашёл его в соц.сетях, у него две дочери и брак, блять. Я ему, и ты, нахуй были не нужны, не потому что он с “голубого берега”, а потому что он хуйло, которое не нагулялось, — подходит ближе, смотрит почти в глаза ей, понимая, что может ошибку совершает, но остановить эту лавину не получается, — ты сейчас мне противна не меньше, чем он, — почти выплёвывает, всё для себя решает, идёт собирать вещи.       Футболки, какие-то мелкие документы вроде паспорта кидает, лишь бы руки занять, лишь бы при ней сейчас стены не бить от боли и бессилия. Он взрослого человека перевоспитать не сможет, но так больно от всего, что она говорит, что делает. Её жалеть устаёшь, она всю жизнь играет с его чувствами как с мячиком баскетбольным, легко виляя по полю их совместной жизни, всегда в кольцо забрасывая, ни разу не подпустив даже сына к нему и близко. Сегодня Ваня дебютировал как чемпион на этом поле, разбив многолетнего несменного одним ходом.       — Ваня, Ванечка, постой пожалуйста, что ты собираешься-то? — цепляется за его руки, тянет за кофту к себе, пытается как лиана его опутать, повиснуть, “придушить” читает её действия Бессмертных, — Т-ты же маму не бросишь одну? Ванечка, я же ради тебя только живу, как я.., — и всхлипывает, когда парень руки её с себя небрежно сбрасывает, ноутбук с собой забирает, чтобы хоть что-то из его работ унести прямо сейчас.       Всхлипы матери как металлом по стеклу, противно, больно, прекратить хочется немедленно, но Ваня для себя наконец-то всё решил. Сам, без мамы.       — Ну куда ты пойдёшь? Кому ты кроме меня нужен будешь, Ванечка? Я сейчас обед накрою, всё хорошо, мы поговорим, Ванечка, — за ним плетётся, в ногах путаясь, пытается остановить-задобрить, потому что всё пошло не по чётко выверенному сценарию.       Только Бессмертных по опыту работы на порностудии знает, что не по сценарию иногда получается во много раз лучше. И пользуется этой возможностью.       — Буду ждать, когда ты жить для себя, а не других, научишься. Тогда о том, почему и что я делаю мы и поговорим. И дверью перед носом матери хлопает, по лестнице вниз сбегает, боясь, что она на лестничной площадке сцену какую устроит.       Он в душе верит, что у мамы гордость какая-то осталась, потому в чс её не кидает в телефоне, до конца от неё отказаться не хочет. Но понимает — время переехать настало, почему-то отчётливо прямо сейчас. Может надо было раньше, но тогда Ваня сам ничего из себя не представлял. Может мама права, и он сейчас жизнь свою рушит, руинит подчистую, до камешка труды все сносит, но, если это ощущается так хорошо, почему же будет неправильно? Бессмертных себе самому доверять хочет, как никогда раньше не хотел.       Он жил отложенной жизнью, рубашку гладил, волосы зачёсывал, уроки списывал, четвёрок не допускал, сам на бюджет поступил и понимает, что всё это сейчас нахуй выкидывая облегчение почувствовал неимоверное.       Мысль куда он поедет сейчас его беспокоит мало, он на студию записался, ему нужно ролик снять, он уже месяц выкладывал снятые и смонтированные заранее. И сейчас чувствуя себя окрылённым, только вырастившим крылья эти, через боль и тернии, он это в некотором смысле увековечить хочет, как будто кто-то там из его миллионов подписчиков поймёт, что он пережил.       Его аудитория на семьдесят процентов западная и это ему льстило, хоть и понимал, он там картинка красивая, врущая, но, если он там нужен кому-то, наверное, пусть будет?       Ваня верит, что если он лицо там своё настоящее покажет, то это будет резонансно, контрастно и он не прогорит.       Ваня надеется, что мир, его настоящего увидев, не выплюнет его как пережеванную жвачку, что он за этой маской так же интересен, как Ваня-педант его матери интересен был.

***

      Ваня со студии смывается быстро так, что Серёжа выдохнуть не успевает, ещё дыша его запахом. Пешков чуть-чуть теряется, но выбирает довериться русому, потому что зачем ему врать? Кудрявый мысль греет в голове, верит в неё, что он для Бессмертных важен и тот с ним поделиться всем может.       Серёжа в рубашке белой, в которой ему на студии комфортнее всего ходить и в наскоро натянутых плавках, все ещё слегка красный и почти ненавидящий макияж на нём “почему демакияж ты мне сделать тут не можешь?” — “потому что ручки есть? Есть, вот и смывай сам”.       — Ты как всегда в ударе, — “скромно” комментирует Эвелон, потому что каждый раз чувствует себя почти насильником, наблюдая за таким младшим братом.       — Ожидал от меня меньшего? — стреляет глазками-сердечками Пешков, комплимент не на свой счёт принимая, а скорее на работу Вани над ним.       — Каждый раз жду, когда ты не придёшь, — вздыхает Вадя, уводя Серёжу от остального стаффа, как бы намекая, что по душам поговорить хочет.       Его кабинет похож на обычный кабинет любого клерка, будто они в офис типографии перемещаются из вибрирующего филиала.       — Всё хорошо? Это для тебя не слишком? — старший брат режет как ножом по сердцу, но Пешков лишь искренне глазами хлопает, не понимая, о чём он вообще.       — А?..       — Не слишком то, что происходит на съёмках? Тебе не дискомфортно от того, что это Дипинс?       — Мне даже делать сегодня ничего не пришлось, о чём ты вообще.., — кудрявый глаза потупляет в пол, голову чешет, думает. Вопросы его сбивают, будто его только что изнасиловали, но ничего же такого не произошло...       — Одно дело спать с кем-то на камеру только в виде работы, а он тебе нравится, Серёж, не говори, что не понимаешь о чём я.., — Вадя чешет переносицу, как при мигрени люди делают, а младший не понимает нихуя, — Ты смотришь на него так, будто он всё, что тебе в жизни надо. У нас во дворе всегда говорили “личное — не публичное”, фу, как же банально звучит. Но не в этом дело, ты нашёл себе человека, что тебя любит, тебе пора остановиться.       — О чём ты вообще говоришь, блять? Что остановиться? — Жожо раздражается, не зная, о чём вообще думать.       — Тебе пора перестать сниматься в порно, вот что, — видя глаза, округлившиеся напротив, Вадя продолжает, — Это травматично, ты же понимаешь? Это его погубит, тебя сломает окончательно. Ты не секс-робот, Серёж, и как бы не храбрился, ты работу эту терпеть не можешь. Как давно тебе наши девочки в кошмарах сниться перестали, скажи мне?       Как ударом в солнышко проходится, Пешков не знает, что ответить, потому что не перестали. Они вообще, блять, по его мнению, его не оставят никогда. “Ты насильник, знаешь же?” Ой, Серёж, ты такой ласковый, спасибо. “Ты блять ничем от них не отличаешься!” Жожо лучший! Он всегда такой внимательный. “Что, нравится на контрасте выезжать? Мол, не бьешь меня, значит хороший?” И может тот факт, что кошмары ему снятся, заслуженно совершенно, потому что Серёжа знает, девочки тоже от них мучаются. “Им хуже”       — Я-я, ты же знаешь, что я ничего не умею больше, да и образования у меня нет... — и это не отговорки, а правда чистая. Пешков не может бросить единственный свой доход, а сесть на шею Ваде не собирается снова. Он уже взрослый и ответственность сам нести должен.       — Мы можем что-то придумать. Нравится если что-то скажи только, я оплачу всё. Обучение, курсы, может бизнес для начала какой небольшой тебе купим, — Эвелон перечисляет вполне серьёзно, у него давно в заметках различные варианты, различные люди, с которым связаться-поговорить можно.       Вадя для брата своего альтернативу искать начал почти сразу, как они смогли на ноги встать. Только заговорить об этом с Пешковым, который до последнего цели в жизни не имел никакой, было нереально. Серёжа идею уйти из бизнеса рассматривал так, будто его как товар списывают. И вот сейчас, когда у младшего вроде как что-то на личном намечается, Эвелон всё сделает, лишь бы в нормальную жизнь того выпустить.       Хоть знает, что вины это не искупит, что он должен был тогда серьёзнее ко всему отнестись, когда ответственность за подростка брал, сейчас лучше думать, как исправить то, что есть, чем то, что ушло давно. И Вадя, правда, старается.       — Я подумаю, правда, может даже с Ваней поговорю... Я просто пока правда не совсем представляю, как это всё должно выглядеть... Но я постараюсь, — и улыбается по-настоящему, от чего Эвелон в голове мысль крутит, что все старания не зря. Вадя в жизни о многом жалеет, но явно не о том, что мелкого от детдома спас.       — Вот и хорошо, молодец, давай пиздуй домой отдыхать, мне ещё с бумагами разбираться, — меняет фокус с тяжёлого на что-то бытовое, напряжение в воздухе, стоявшее не выдерживая.       — А ты ведь знаешь, что можешь не быть режиссёром, а чисто владельцем?       — Я присутствую как режиссёр только на твоих съёмках, уже полтора года как, — признаётся нехотя.       — А.., не понял.       — Бля, вали давай, Пешков, мне ещё дохуя работать, всё, я занят, — Эвелон краснеет, пытается скрыть это криками, мол от злости, а самому стыдно признаться, что до сих пор переживает за Серёжу как не в себя настолько, что не может позволить тому сниматься без него рядом. Смотреть на мелкого на съёмках тяжело, потому что противоестественно, но думать, что что-то пойдёт не так и кто-то им воспользуется — ещё хуже. Потому Вадя себя мучает, и чувство вины его хавает нескончаемо.       — Лан-лан, чё кричать то! До встречи, Вадя, — и машет уже не глядя, выходя из кабинета.       Домой едет почти сразу, со стаффом прощаясь, Наташе отдельный респект кидает за салфетки для снятия макияжа, чтобы хоть подводку эту чуть смыть, глаза раздражает.       В такси как-то думать ни о чём не получается, и Пешков, поддавшись порыву дурачества отправляет Ване сделанное селфи с сердечком, где губы бантиком делает.

JojoHF

*вложение*

Посылаю вот тебе лучики любви!

      И расслабляется окончательно, надеясь на весь день оставшийся отдаться играм. Этим по правде и занимается по приезде, только переодеваясь, садится за свой стол, погружаясь в виртуальные миры, как-то от всего обосабливаясь.       Серёжа играть очень любил с детства, как только папа ему его “микроволновку” лет в семь подарил, после сто раз собранную пересобранную, потому что денег на что-то новое в случае поломки не было, и Пешков учился выходить из этого положения как мог. Когда у него мышка сдохла, он даже из кабинета информатики одну украл. Но парень был настолько прилежным учеником, что на него и подумать не могли, а юному компьютерному инженеру это развязало руки окончательно, заставив начать детальки из не менее стареньких школьных пк таскать.       Снова желая чьей-то маме своего хуя, Серёжа будто и не по возрасту взрослый и самостоятельный, а обычный парень восемнадцати лет, что эту грань то ещё не ощущает.       Вечер поступью мягкой буквально втолкнулся в квартиру парня, того предупредить не успев. Пешков глаза устало потирает, смотрит за окно, где уже темно совсем, только огни города делают картинку в крапинку из фонариков гирлянды. И тут же звонок в дверь слышит, тушуется как-то. Он ничего не заказывал же?       В глазок смотрит и видит Ваню, отчего-то улыбающегося виновато-извиняющеся и открывает незамедлительно, распахивая дверь с такой силой, что кажется не будь силы в ногах, он бы покачнулся в сторону за ней.       — Пустишь? — Ваня лыбится как дурак, за спиной рюкзак и рука...       — А, конечно, Ванюш, конечно! — и пропускает, отходит чуть в сторону, на что Бессмертных широкий шаг один делает, тут же к Серёже подходя, почти тыча под нос букет, который в руке за спиной прятал. Жёлтый букет лютиков.       — Ты такой же солнечный, как и они, вот, — объясняет Ваня, чуть мнётся ногами, будто смущается... Он смущается!       — О-ого! Спасибо! Это конечно не первый букет цветов, но лютики! Я никогда раньше букеты лютиков не видел! — Пешков действительно обезоружен от цветов, куда-то несётся быстрее поставить, находя только большую пивную кружку, потому что ваз у него отродясь не было. Бессмертных же в прихожей стоит, топчется на месте, будто впервые квартиру оглядывает. Идея подарить цветы казалась Ване бредовой, но реакция, с какой через минуту Пешков к нему на шею бросается и в щёку целует, того стоит.       — Можно у тебя на ночь остаться? — прерывает поток каких-то благодарностей от Серёжи, которые честно не слушает, удручённый своим вопросом.       — Конечно, мне только за радость!       И Серёжа впускает Ваню окончательно. В квартиру, в которую проход даже Ваде был под строжайшим запретом, в своё сердце, в которое плюнуть страшно было, сколько похороненных влюблённостей там было, так и не развившихся до любви. Бессмертных это подкупает до жути, до урчания, потому что эта искренность, то, каким Серёжа может быть настоящим, не притворяться совсем, заставляет поверить, что и он сможет. Вместе смогут.       Они сидят на кухне и едят доставку, которую Ваня оплатил на правах гостя. Пешков видит, что не смотря на искреннюю радость их встрече, парень перед ним задумчивый.       — Что-то случилось? Ты просто выглядишь так, будто думаешь о чём-то нехорошем, — начинает издалека, боясь услышать стандартное “всё нормально”, как сам Серёжа отвечал Ваде регулярно.       — С мамой поссорился, — отвечает Ваня просто, для себя решая, что если тот, с кем Бессмертных настоящим делиться и может, то человек напротив него.       — Из-за чего?       — Её не особо обрадовала новость, что я взял академ, — пожимает плечами, в удон палочки втыкая.       — Ааа-а... Подожди, что?!       — Сегодня в деканат заявление подписал, с утра ездил, — не закипает, хотя сделай, наверное, сейчас так его мама, сгорел бы на месте.       — О, не понравилась специальность? —как-то пытается понимающе лицо состроить, но честно, в обучении вузе он не смыслит ничего. Не было опыта.       — Понял, что сейчас это мне не интересно. А мама посчитала это предательством всего рода фамильного, вот я и ушёл, — Ваня не всю правду говорит, а дозирует. Не потому, что Серёже не доверяет, а потому что сейчас не хочет тому настроение делать на том, что тот обматерил собственную мать от того, что та Серёжу в плохом свете выставила.       — Бывает, думаю, она остынет, и вы помиритесь!       — Да, но переезд — это дело решенное, осталось квартиру найти. Всё же дети должны «вылетать из гнезда». — Бессмертных кавычки в воздухе делает, а Серёжа смеётся заливисто, давится роллом, но смеяться не прекращает.       — Ой, Ванюша, ты как скажешь иногда, аха-ха, будто из сказки вышел, — и смеётся дальше, не замечая, как тепло в ответ на него парень смотрит.       — Как Ваня-дурачок?       — Как Ваня-дурачок, — кивает кудрявый, смаргивает выступившие от смеха слезинки.       И вечер в ночь перетекает медленно, Ваня вещи свои раскладывает, в обнимку с Серёжей укладывается, в кудри того носом тыкаясь. Мыслей в голове рой, он уже и боится немного за маму, но держится, потому что когда-нибудь ему пришлось бы уехать. Это не вопрос ситуации, лишь времени. Он мысли об этом отгоняет. Майя сильная, она справится со всем, даже если сама не верит пока, даже если жизнь свою пока представить не может. Ваня тоже не может. Но это пока.       — А про квартиру, знаешь, — что-то лепетать начинает младший, привлекая внимание, — ты ведь и у меня остаться всегда можешь, на сколько хочешь, правда, — взгляд на парня поднимает, щурится в темноте, пытаясь лицо чужое разглядеть, — Это моя квартира, вдвоём веселее жить будет.       — Посмотрим, — отвечает Ваня, потому что не знает пока, хочет ли он в чужую стабильность, такой пока не стабильный, врываться. Но он подумает.       — Я люблю тебя, Ванюша, с тобой так хорошо, — парень шепчет в районе груди Бессмертных, от чего там пожар разгорается.       — А я тебя, солнышко.       И тревоги все на эту ночь улетучиваются. Будто проблем больше и нет никаких, будто ни ссор, ни вопросов смены работы и места жительства тоже нет.       Они засыпают, спутанные совсем, как кудри у Серёжи, толкаются, за одеяло дерутся моментами, но как-то притираются, ни разу за ночь не проснувшись.

***

      Вадим выкладку видео пропустил, но их группа скинула бешенный скачок статистики на видео новом, с Серёжей которое. Эвелон настаивал попридержать его подольше, но монтажёры сказали, что там делать нечего почти, чуть вырезали, цветокор подкрутили и готовая конфетка. Вадя мягкий, когда дело Жожо касается, потому соглашается, мол делайте что хотите. И ночью ролик на каналы их все залили.       А просыпается от кучи сообщений о скачке, сразу кидается проверять, что там в комментариях пишут, почти тут же хмурясь, не понимая, что там происходит, и почему все знают ник их флаффера.       — Кто, блять, этот ваш Deepins?