Флаффер

      Ваня улыбается, считывая слова кудрявого за флирт, — только больно серьёзный тон его настораживает.       — Как Deepins.       Что?       Мысли в голове у Бессмертных не появляются. Писк приборов. Сломался.       Но, похоже, вопрос он задаёт вслух.       Потому что Серёжа виски трёт, как в фильмах, выдуманных от начала и до конца, смотрит полусердито и говорит:       — Твои, блять, почитательницы тебя по рукам нашли. Я хуй знает, по родинкам, венам или костяшкам, — чуть успокаивается всё же. Наверное, Серёжа считает, что Ваня-то в этом не виноват.       В таком внимании к Дипинсу точно нет.       В том, что в том ролике снялся, тем более.       За это себя скорее Пешков более виноватым считает, что втянул его в это.       Будь он настойчивее, серьёзнее и сильнее — Ваня бы с ним в порно не снялся.       — Они там тебе дифирамбы пишут, ну, в комментариях под нашим роликом. Вадя сказал, что если так и продолжится, то мы побьём рекорд. Только теперь это из-за тебя и твоих умелых рук.       Пешков не пытается сказать про то, что Бессмертных дрочит ахуенно, — он говорит о том, что монтаж Вани настолько бомбический, что Серёжа не удивлён его популярности, а, скорее, не понимает, почему в родном СНГ он так сильно не известен. Он заслуживает.       — Я… Блять, прости.       Ваня почему-то только сейчас осознаёт, насколько он с тем, что не признался раньше, проебался.       — За что?       В голосе Серёжи та самая сталь, скрип, с которым дверь, которую Ваня сначала так просто раскрыл в чужую душу, теперь закрывается.       Может немного, может оставляя щёлку, но закрывается.       — Ты прав, мы даже начали отношения неправильно. — Пешков вздыхает тяжело: ему такие слова самому как нож по сердцу, но он говорит. Он много думал об этом в такси, когда смотрел, какой Ваня на самом деле. Какой яркий, открытый, как он двигается. «Бывший баскетболист». В Серёже такой грации отродясь не было, но он считал, что он известен, что в чём-то хорош. — Ну, знаешь, нормальные люди сначала на свидания ходят, встречаются, а мы ебёмся.       — Наше знакомство началось с того, что ты назвал меня порнозвездой, а ты хочешь, чтобы наши отношения начались со свиданий?       Бессмертных смеётся — это правда столь же комично, сколь больно.       — Теперь ты по праву порнозвезда, — смеётся Серёжа искренне.       Вот как всё обернулось.       Они проходят дальше коридора, что-то обсуждают про игры, говорят о какой-то несущественной чуши, когда Пешков всё же серьёзно поднимает глаза на Ваню, ловит его взгляд.       — Но я правда хочу сводить тебя на свидание. На нормальное, — и парень краснеет, потому что он так не привык.       — Конечно, вообще, наверное, после того, как я проебался, это я должен вести тебя…       Да, Ваня не может извиниться правильно, не знает, как слова подобрать, как свою точку зрения изложить.       — Я не хочу пока об этом, хорошо? А про свидание я думал и до этого, сейчас просто понял, что надо было раньше решиться. — «На многое» не произносит, но каждый слышит его в выдохе. — И тебе придётся встретиться с Вадей: он боится, что у него будут проблемы из-за того, что ты медийный человек.       — А, да, конечно, встречусь. — На этом моменте Бессмертных представляет, какую, наверное, вычитку Вадим устроил Серёже; злится и на него, и на себя лишь сильнее.       — Тогда хорошо, ты свободен завтра?       — Для тебя всегда да. — Пешков улыбается на это вымученно, чувствуя себя разбитым и собранным заново, но клей на трещинах ещё не высох, и он боится, что его тронут лишний раз и он рассыпется.       — Давай тогда заедем к Ваде и после отправимся на свидание? — Пешков надеется, что ему не откажут, потому что он не выдержит.       — Да, я только за. Мне связаться с Эвелоном или ты напишешь ему?       Ваня считает, что по профессиональной этике ему стоит самому этим заняться, но это брат Серёжи и он теряется. Не совсем понимает, как он должен вести себя с мыслью о том, что его парня отчитали за него.       — Да можешь ты написать, только давай после обеда где-то? — Кудрявый уже зевает, вымотанный как никогда, хочет теперь просто спать и планирует не вставать рано.       — Окей, ты уже засыпаешь, давай в душ и спать.       Пешков на это только кивает и действительно идёт в ванную. Отогреться и смыть с себя весь этот день, усталость, липкость с тела от пота и всего непонимания.       Он под тяжёлыми каплями стоит и выдыхает часто, держится за грудь, потому что хочется реветь в голос. Он злится неоправданно на всех и на себя, он потерялся и чувствует себя брошенным.       Но там за стенкой Ваня, его Ваня, который руки ему целует, который будит поцелуями в щёки и который весь мир обещает за одну улыбку.       Серёжа ложь ненавидит, но глотает эту ложку дёгтя, прощает.       Ему в Ваню верить хочется.       Бессмертных же убирает со стола остатки ужина, посудомойку загружает, потому что это вот его борьба со стрессом. Не замечает, как кухню вычищает буквально, спохватывается и пишет Эвелону с просьбой о встрече, всё же переживая.

Deepins Здравствуй, Серёжа рассказал о сложившейся ситуации Можем встретиться завтра в 15:00?

Evelone Здравствуй Да, подъезжай в офис       Ваня выдыхает, потому что Вадим отвечает вроде как обычно, но чувство, будто там чрезмерная холодность, не отпускает его до самого выхода Пешкова из душа.       Тот топает мокрыми ногами, на что русый думает, что Серёже следовало ещё в ванной надеть носки. Но не говорит, чувствует какую-то скованность, боится снова испортить что-то.       Пешков же, как собака после дождя, юркает под бок к Ване, жмётся тепло и шмыгает от того, что в душе распарился. Он не плачет, смотрит устало перед собой и обнимает опешившего парня.       — Я тебя, Вань, выбираю, понимаешь?       Серёже объяснять, что это значит, не хочется, но если он не скажет сейчас, то будет считать, что упустил что-то. Недостаточно серьёзным был.       — Я… Да, Серёж, я тоже выбираю тебя.       Несмотря ни на что.       Обещание, которое Ваня осознаёт не до конца, но всю серьёзность воспринимает, даётся легко. Он Пешкова примет любым — любящим, плачущим и ненавидящим его. Не позволит лишь, чтобы это из-за него было. Чтобы он Серёжу до такого состояния довёл.       И себе не простит.       Они вдвоём засыпают под какое-то аниме, потому что Пешков сказал, что ему нужен шум на фон. Ваню от этого шума вырывает из полудрёмы — он телефон блокирует, на спокойно дышащего Серёжу смотрит и внутри разливается то самое тепло, от которого у него сердце щемит приятной болью. Кудрявый что при рассвете, что в грустной полутьме выглядит идеально дополняющим его самого и настолько целым без Вани, что ему завидно.       Он кудри его любит, глаза и душу.       И засыпает Ваня вновь лишь когда сотню раз в темноте шепчет о том, как он любит своё солнышко.       Серёжа его не слышит, но улыбается.       Потому что знает это.

***

      Ваня просыпается раньше и пытается приготовить блины. Он знает, что Пешков в детстве обожал их, что, когда переехал с братом, просил его готовить их каждое утро, и Ване до банального хочется сделать приятно самому тем, что вроде и купить можно, но это другое.       Его чувства он хочет вмешать в это тесто: как бы много себя он в творчество ни вкладывал, в деньгах его души нет.       И не будет.       Он тщетно старается без потерь замесить это тесто, пытается не убить кухню и себя.       Он считает, что справляется вполне себе исправно, ровно до одного момента.       — ЕБАТЬ, ЧТО ГОРИТ?       Вот до этого.       Серёжа забегает на кухню, окно открывает и вытяжку включает, почти отталкивая от плиты Ваню, думая, что тому опасность грозит.       — Ты что, решил убить нас двоих вместо свидания?!       Пешков кричит и тяжело дышит, растрёпанный ото сна, выключает плиту, поднимает сковороду с подгоревшим блином и смотрит на Ваню непонимающе.       — Я захотел пожарить тебе блины. — Настаёт очередь Вани смущаться — он действительно профан во всём, что касается готовки.       Его мама попросту не давала ему до определённого возраста плитой пользоваться, а после, живя на всём готовом, он и нужды не испытывал в том, чтобы начать готовить.       Ему стыдно.       — А… Для этого блинница есть, сейчас.       И кудрявый, только проснувшийся, в растянутом свитшоте выкидывает сгоревшее нечто в мусорку, кладёт пострадавшую сковороду в раковину и достаёт ту самую блинницу.       — Так, давай тесто проверим?       Пешков, как мастер, перед этим свои кудри в хвостик собирает от лица, палец в тесто макает и пробует, что-то там себе кивая.       — Молодец, хорошее тесто, — и улыбается ему, будто не Ваня только что пожар устроил, разбудив кудрявого. — Давай вместе приготовим — я за время жизни в одиночку уже готовил, и у меня даже хорошо получается!       — А, да, конечно. — Бессмертных мнётся на месте, глаза в пол потупляя. — Я никогда не готовил.       Признаётся.       — Блины?       — Вообще.       — А-а-а… Подожди, ты решил что-то приготовить… из-за меня?       — Да.       Они краснеют вдвоём синхронно, но Пешков сдаётся, издавая что-то вроде «огосподибожемойонтакоймилый», и сгребает Ваню в объятия. Бессмертных не понимает, за что его сейчас любят, — он ошибся ведь, но разбираться не хочется. Хочется обнять в ответ крепче. В макушку поцеловать и расплыться в этой глупой улыбке.       — Спасибо, — шепчет Серёжа, находя этот момент интимным самым.       — За то, что чуть не сжёг квартиру? — Ваня шутит, правда, но что-то внутри говорит, что похвалы от Пешкова он не заслужил.       — За всё.       Кудрявый отстраняется и начинает учить Ваню блины готовить. Что-то говорит о том, что тесто тот хорошо замешал, показывает, как по блиннице распределять его и сколько держать, выпендривается своим умением переворачивать блины, не порвав, и смеётся от того, что у русого первый его блин даже под руководством Пешкова выходит комом.       У Вани на волосах немного теста, а Серёжа вытирает руки о его грудь, обнимая со спины, когда у парня наконец-то получается блин.       — Он круглый! И в дырочку! И не подгорел!       Он радуется этому больше, чем первому миллиону и золотой медали.       — Ага, а ещё наверняка безумно вкусный, давай быстро закончим и поедим?       Они так и поступают: дожаривают оставшееся тесто, получая солнечную горку, и садятся есть. У Пешкова нет ни варенья, ни сгущенки, и они едят «пустые» блины, которые для каждого кажутся самыми вкусными.       Серёжа впервые отодвигает блины Вади на второе место, а Ваня мамины.       Они смущаются, касаясь костяшками, и наблюдают за тем, как солнце на кухне играет на стенах.       В школе так линейкой делаешь, солнечных зайчиков пускаешь — сейчас же это телефон Вани и оставшаяся ложка на столе пускают двух попрыгушек.       — Мне надо бы в душ. — Старшему идиллию прерывать не хочется, но он планирует вычистить себя и быть идеальным на свидании. — И с Вадей встреча в три — прости, что всё же разбудил. — Ваня быстро целует в щёку Серёжу и скрывается в ванной, не желая услышать что-то против.

***

      — Не переживай ты так, Вань, он же не изверг. — Серёжа в такси за руку парня хватает, потому что глаза Бессмертных по салону бегают, а яремная вена бьётся заполошно так, что невооружённым взглядом видно.       — Я не переживаю из-за того, что он мне скажет, я боюсь, что действительно проблем доставил, — и руками лицо прячет, вздыхая.       — Ты же говорил, что всё, вроде как, нормально?       Пешков не хочет проблем Ваде, он всё сделает, чтобы разрулить ситуацию, но и не защитить Ваню он не может. Обещал.       — Да, я просто боюсь, что случилось что-то, что я не учёл. На деле ни один из моих западных контрактов не запрещает мне вести другую деятельность, это только если им прямо приебаться захочется.       — Тогда успокойся, сейчас узнаем, как там что.       В кабинете чисто, вылизанно.       «Как обычно», — думает про себя Серёжа. Он к Ваде первым подходит, здоровается.       — Ты не мог бы нам дать поговорить наедине, — говорит, на деле не спрашивая, Эвелон, потому что сейчас, пока здесь Ваня, он только босс, — спасибо, — уже вдогонку кидает, когда Пешков язык высовывает и средний палец показывает, пытаясь разрядить обстановку.       — Хочу сразу извиниться за то, что соврал о своей карьере. Я очень хотел попасть на эту работу и не думал о том, что это может вылиться в нечто подобное. — Ваня говорит искренне, но твёрдо, не вымаливая прощения, а говоря как есть. Ему не нужно прощение — ему нужно, чтобы человек перед ним знал, что он раскаивается.       — Твой контракт не принесёт нам проблем? — Вадя краток, он хочет по факту решить рабочие вопросы. Несмотря на консультацию с юристом, который уверил, что это не должно стать проблемой, и того факта, что с ним по этому поводу никто ещё не конфликтовал, ему нужно удостовериться.       — Могу даже скинуть его, но уверяю, не должен. Если произойдут какие-то непредвиденные ситуации, я всю вину возьму на себя.       — Хорошо, было бы славно, если бы ты переслал мне его. Мой юрист изучит и в очередной раз скажет, что я переживаю по пустякам, но это того стоит. — Эвелон действительно выдыхает легче: его детище не прогорит из-за невнимательности сотрудников и вранья Дипинса. — Но это не всё.       В этот момент Ваня, который вроде как успокоился тоже, снова напрягается.       — Я цивилизованный человек, но рос в жестоком обществе. И Серёжа тоже. Я за него никого не пощажу, даже тебя, Вань. — Ваде стыдно, он не это имел в виду, не расправу же, господи. — Воспринимай как хочешь, но Серёжа любит тебя. И ты можешь причинить ему боль проще, чем кто бы то ни было ещё. Потому я не хочу видеть Пешкова снова столь же разбитым из-за тебя, как это было вчера. Я надеюсь, мы друг друга поняли.       — Да, я понимаю и вину свою перед ним осознаю тоже. — Ваня подходит к двери, открывая её, смотря на Серёжу, что на диване перед кабинетом сидит, смотря что-то. — И я его люблю и сделаю всё, чтобы больше такого не допустить.       Эвелон доверчивый, он знает это.       Он эту черту свою с корнями вырвать всю жизнь пытается, иссечь как гангрену.       Не получается.       И он снова верит.       В Ваню, в его чувства, в обещание.       — О, поговорили уже?       Счастливо улыбающийся Пешков уже к ним подрывается, что-то про тикток рассказывая Ваде, а старшие вдвоём стоят, оба в любви к Пешкову утопая — такой разной, но проявляющейся в одном: «Я хочу, чтобы он улыбался».       И они это чувствуют подсознательно — то, как желание их одним становится, — принимают друг друга. Со всеми в прошлом недомолвками, обидами и недопониманиями. Принимают так, как их двоих Пешков принимает в своём сердце — без колебаний.       Уже на прощание Вадим говорит:       — Можешь график не смотреть пока, у тебя отпуск. Ты, вроде как, и так норму перевыполнил, дай другим нашим отличиться, звезда. — Вадя не говорит о том, что на работу Серёжа вообще больше не выйдет. А Пешков смеётся от комплимента и упрёка заливисто, говоря Ване, что и у него, получается, отпуск.

***

      — И какой у нас план?       Ваня не знает, куда они едут в такси, но подозревает, что поесть.       — У меня никогда не было типичных свиданий… по правде говоря, никаких не было, и я решил сделать его самым… стереотипным, что ли? Мы начнём, знаешь, с прогулки по парку…       — Если тебя успокоит, взрослых сознательных свиданий и у меня не было. — Ваня по чужой ладони стучит пальцем, привлекая глаза на себя.       — Не поверю! Ты же выглядишь так… Идеально.       — У меня попросту не было времени, максимум пару раз с девочками под ручку гулял. — Бессмертных пожимает плечами, потому что он действительно раньше никакого влечения не чувствовал к кому бы то ни было. Может, будучи ребёнком, были какие-то «влюблённости», но, когда девочка на то, что ты её дёргаешь за волосы, бьёт в пах в ответ, они мигом улетучивались.       В парке они ходят и чувствуют себя не очень комфортно. Хоть они из центра и выехали в какой-то «зелёный», который сейчас, в холод, таковым не кажется, уголок, ощущение, будто чужие взгляды их языками лижут, никуда не пропало.       Находя всё же лавку чуть дальше от оживлённых мест, они стеснительно целуются, почти тут же руки друг от друга отнимая.       — Тебя кстати узнавали хоть раз на улице просто?       Ваня вспоминает, что вопрос этот не задал до сих пор, и руки свои в карманы пальто прячет, грея.       — О, ну, было пару раз, но люди редко это показывают открыто. Они либо фоткают, либо просто, наверное, пялятся и шепчутся. — Серёжу это не волновало никогда, о нём шептались и до его порно карьеры — он привык. — Меня это не особо задевает, но с тобой кажется, будто я тебе этим мешать могу.       — Ты же помнишь, что я тоже медийный человек? — Ваня бровь скептически поднимает, позволяет себе лёгкое самодовольство.       — Ага, только на Западе.       — На самом деле у меня и русскоязычной аудитории много, но да, западной больше. Хотя ты прав, я такого не испытывал, я же лицо показал только вчера. Я был для них безликой картинкой, потому меня никто никогда не узнавал.       — Узнали, в ролике со мной, например. — Серёжа на эту ситуацию дуется, потому что такое количество комментариев о том, какой Дипинс классный, под роликом, где крупным планом его лицо, немыслимо.       — Ага, пиздец, у тебя уже руки замёрзли и щёки красные, пошли дальше по твоему плану?       — Тебе просто не терпится меня облапать в более приватной обстановке, — скрывает своё смущение Серёжа, думая, что делает всё не так, что он для свиданий не создан.       Они снова в такси, и, честно, Ваня уже обещает себе покатать Серёжу по своим любимым станциям метро, потому что такси с его недовольными водителями ему осточертело. Но Пешков заказывает бизнес-класс, и русый почти прощает ему все их такси-прогулки, обещает экскурсию по метро провести позже.       — Нас сюда вообще пустят?       Ваня одет как обычно классически, но Серёжа от силы нацепил бежевые брюки и такое же худи.       — А, да, тут не так сильно с дресс-кодом ебут, я у Вади спрашивал. — Пешков на время на мобильном поглядывает и восклицает: — Как раз время нашей брони, пойдём.       И Бессмертных заходит как будто в люкс ресторан. Он в таких местах в жизни не был и чувствует себя поражённым и совсем слегка растерянным. Насколько он вообще к месту тут, а если поведёт себя неправильно?       Администратор ведёт их к столику, который за нишей находится, но у окна, из-за чего вид на центр Москвы и факт, что окна с уличной стороны не показывают их, делает всё более приятным.       — Вау, это правда вау, Серёж. — Ваня садится аккуратно, всё ещё не веря, что его привели сюда. — Но понимание о стандартных свиданиях у тебя как будто из фильма «50 оттенков серого», — не удерживается от подъёба, но, видя, как Пешков чуть теряется, добавляет: — не в плохом смысле, я просто действительно чувствую себя обычной девушкой, что нашла папика.       — Ты зарабатываешь, скорее всего, не меньше меня, — чуть обидчиво тянет Серёжа, открывая меню, пряча своё красное лицо за огромным количеством нулей и букв. — Но сегодня за всё я плачу, я же тебя на свидание позвал.       — Хорошо, тогда я обязан ограбить тебя, так?       Глаза Вани сверкают игриво, и сердце Пешкова оттаивает. Они заказывают что-то наобум, потому что, оказывается, что Серёжа ничего в французской кухне не понимает, а стилизация меню не способствует этому — берут дорогое вино и сидят, смотрят друг на друга, как школьники.       Им бы, ей-богу, за ручку ходить у подъезда и целоваться под фонарём на прощание, а не по ресторанам, но это приятно. Входить во взрослую жизнь, имея средства, проводить вечера так.       — Ты раньше в таких местах был?       Ване правда интересно, потому что кудрявый держится намного увереннее него.       — Пару раз, обычно по работе с Вадей. Ему нравилось показывать мне роскошную жизнь и учить тому, как её проживать.       Но Серёжа не привык к ней.       Они едят и пьют, что-то пытаются об искусстве говорить, но в итоге под «да ты видел, какую красоту делаешь!» переходят на обсуждение Дипинса. Его творчества.       — Я даже завидую всем этим девочкам, они раньше тебя нашли. Если бы я смотрел тикток до встречи с тобой, я бы тоже стал твоей фанаткой. — Пешков не шутит, он на фансервис падок.       — А сейчас не стал бы?       — А я выиграл и стал твоим парнем.       — По факту, кудрявенькая, по факту.       Под вино они расслабляются окончательно, заказывая дорогой десерт из-за смешного французского названия, получая пломбирную башенку.       Серёжа этой башенкой измазывается и смеётся, говоря, что из него папик никакой. Ваня смеётся вместе с ним, потому что Серёжа, задирающий худи и слизывающий с него пломбир, — самое шикарное зрелище.       Под конец своего банкета Бессмертных всё же ругается с Серёжей, пытаясь оплатить хотя бы пополам, но Пешков чуть ли не сбивает принёсшего счёт официанта, отдавая ему карточку.       — Это нечестно. — Бессмертных уже на улице говорит это, всё ещё негодуя.       — Я же сказал: я позвал — я плачу, чё приебался-то. — Серёжа курит впервые за день, выдыхая сигаретный дым в воздух. Может, приедь такси раньше, он бы даже не подумал об этом, но доза никотина за день как-то бодрит ещё сильнее, настроение выкручивая до максимума.       — Пошли в твои любые гробы на колесах, меня точно скоро укачивать начнёт. — Ваня нудит лишь из вредности — сейчас он явно рад такси.       Уже в квартире Бессмертных в ванной скрывается, желает сегодня Серёжу удивить. Дело, конечно, не в свидании и сравнении его с тем, что в «пятидесяти оттенков серого» происходит. Он думает о том, чтобы Жожо взял его, с того самого момента, когда он вообще порно с ним увидел. Честно.       И вот сейчас, будучи в отношениях, он же может позволить доверить свою честь своему парню, да?       Он в ванной принимает лёгкий душ, надеясь, что Серёже объяснять ничего не придётся и тот тоже сходит в ванную после него.       Так и получается. Пешков, конечно, удивляется, губами «о», делает, но тоже в уборной скрывается, и Бессмертных спокойно выдыхает, слыша звуки душа.       Потому встречает Серёжу Ваня уже распалённый, представляющий их секс, представляющий того самого Жожо в активной роли, и уже возбуждается, чуть ли не слюной капает.       Серёжу зажимает, как только тот выходит, за кудри хватается, переплетает их языки. Пешков, разгорячённый душем, вином и таким Ваней, отвечает не менее активно, за плечи хватаясь, языком чужую губу оглаживает и оттягивает.       Бессмертных никогда не признается, как его контраст Серёжи и Жожо возбуждает.       Он пока на чужую шею спускается, теперь уже бока оглаживая, царапая талию, и поднимается к соскам, трёт их, готовит к тому, что начнёт языком ласкать, раздражает.       Пешков себя в руках Вани чувствует куклой тряпичной, совсем без костей. Но он берёт себя в руки, чуть контроля на бал возвращая, дёргает за волосы русого, к своим губам возвращая.       — Блять, что ты творишь, буйный совсем?       И губами припечатывает, за шею держит, заставляя к себе ссутулиться, чтобы Серёже позорно на носочках стоять не пришлось.       Ваню ведёт, он губы чужие пожирает, залезает под боксеры, начиная чужой стоящий член надрачивать, полностью выкидывая кудрявого из реальности. Когда его миссия по сведению с ума приведена в работу, он всё же до сосков опускается, облизывает по очереди и дует, заставляя встать и их тоже.       Серёжа держится и не стонет, только пыхтит, чуть возвращаясь в реальность, совсем на миг, когда парень перед ним на колени садится, член в рот берёт.       Ваня, честно, сосать не учился — чуть зубами цепляет пару раз, выезжая лишь на контрасте этом, приятно-больно, а Пешков стонет наконец-то, за чужие волосы держится, направляет, заставляет глубже брать, в глазах слёзы собирая.       Бессмертных чувствует, как кудрявый ноги напрягает, и голову останавливает, член у основания поджимает.       — Ты мне сегодня ещё нужен, — в шутку говорит он члену и целует его в красную головку.       Тянет дезориентированного Пешкова за собой к кровати, доверчиво падает на спину, ловя в объятия кудрявого.       Свой план по лишению девственности, на все сто продуманный, выполняет, протягивает Серёже смазку, в глаза доверчиво смотрит и говорит:       — Растяни меня.       А Пешков будто вмиг бледнеет совсем, на руки смазку выдавливает, вид пытается вернуть, но Ваня неуверенность в его действиях читает тут же, думая, что тот просто волнуется.       Когда тряска доходит до катастрофической, Серёжа сам себя останавливает, отпрыгивает практически на другую часть кровати и дышит загнанно, не от возбуждения совсем.       Потому что у Пешкова не стоит.       — Я не могу… — сквозь тяжёлые вдох-выдох говорит младший, — нет во мне никакой гордости больше, чтобы кого-то брать.       И за плечи себя обнимает, начиная в рыданиях сотрясаться.