Абсурд

Космос знает простой до блевоты факт – Витя малолетка. Ему нужны гулянки до ночи, поцелуи с ровесниками нищебродами и мамин борщ на ужин. Он не должен ловить на себе те самые взгляды, которые наверняка не понимает и расценивает, как простой интерес. А Космосу этой ночью хотелось простого и приземлённого, на чистых простынях и с припрятанными под подушкой презиками, купленными совсем не для капитошек. И он соврёт, сказав, что до этого дня считал Витю по-настоящему взрослым. Потому что девятнадцать не возраст ни разу, так, право на пьяную накуренную юность, несущую по дискотекам и подъездам. И почему хотелось в прошедшем времени? Космосу смешно от дурости своей, он ведь даже сейчас врёт, а бутылки немыми свидетелями смотрят с укором. Сейчас тоже хочется, и в разбитые коленки поцеловать, и в щёки, покрасневшие от алкоголя, чтобы потом обнимать осторожно, гладить веснушки на обнажённых плечах. Узнать, что под футболкой безразмерной, хотя и так понятно по тонким запястьям с цветными фенечками и торчащим ключицам. Космос сглатывает, ремень поправляет, бьёт ладонью башку тупую. Может хоть так отольёт обратно в мозги и начнёт давить на совесть вместо места причинного. И помогает ведь, бьёт напоминанием о том, что не ходит до утра транспорт в их Хуево-Кукуево, придётся мелкому мёрзнуть на остановке. Вспоминаются и глаза голубые со зрачками-сердечками, и поцелуи неумелые, и радость искренняя от свидания. Ни одна клубная давалка так на него не смотрела, сколько деньгами не сыпь и пойла в глотку не вливай. И через весь шлак мыслей Космос понимает, что влюблён. А ещё, что Витя такого не заслуживает, ему, наверное, больно и обидно из-за подлого предательства. Вите ведь плевать на законы, любовь сильнее городской думы и кремлёвских стен. Одни упадут от тяжести времени, другие сгниют в гробах заколоченных, а чувства вечны. Витя в это верит и потому так хочется колени к груди прижать, злясь на тревожно стучащее сердце. На остановке спокойно и тихо, никотин насыщает, кружит голову, но не успокаивает, только распаляет сильнее. Порыв разбить красивый нос с горбинкой мешается с желанием забраться под одеяло и представлять, как бы они могли исколесить весь мир на тонированной тачке. В мечтах, совсем подростковых, из динамика магнитолы звучат любимые кассеты, купленные в неизвестном ларьке, который исчезнет из памяти так же быстро, как асфальт из-под колёс. Витя бы лопал розовые пузырьки жвачки, глядя на мир из-под таких же розовых очков, пока Космос заливает полный бак. И никто бы никогда не узнал их страшную тайну, спрятанную за лакированными дверьми на задних сидушках или скрипучих кроватях. Витя и хочет, и боится, и готов на Космоса залезть. Или стукнуть этого придурка, который такое счастье бездарно просрал и оставил на волю крадущихся по дороге огней. Витя невольно напрягается и оттого сплёвывает под ноги как можно более быдлянски, чуть собственные кеды не запачкав. С него брать то нечего, только сигареты да ключи с брелком поцарапанным. Обида и неудовлетворённость сжимают руки в кулаки, ногтями короткими в ладони врезаются. И он бы избил до кровавых соплей маньяков-грабителей, если бы не бэха чёрная, чужая виноватая рожа и неловкая попытка до плеча дотронуться. — Вить, ну чё ты, поехали домой, — Космос не хочет громких сцен, но получается совсем по-дебильному. — Холодно же. — Тепло, — Витя с места не двигается, натягивает рукава до костяшек и коленки в мурашках греет. — Не веди себя, как ребёнок, — Космос давит на гордость задетую, не пытаясь извиняться. За правду ведь не извиняются, а правда весьма груба и жестока. Витя всего лишь пубертатный малолетка, а он мудак законченный, с самого начала все понимавший. — А я и есть ребёнок, — Витя язвит, курит вторую. – Отвезёшь меня на море? Сам не знает, о чём и зачем просит. Не признается, как хочет сбежать, на зависть пацанов и девок, со двора от родителей любящих и будущего пустого и неизвестного. Настолько бесцветного, что страшно становится и хочется обратно в детсад, а лучше никогда не рождаться. Космос не поймет, он уже вырос. — На Чёрное? — будто бы ломается, сыпет вопросами странными, а в голове лишь шоссе Симферопольское и недовольное лицо коллеги, обречённого пахать за двоих. — Нет, блять, на Красное, — Витя огрызается, а в глазах надежда блестит похлеще дискошара — Космос не сказал "нет". — Отвезу, — и, видимо, Космос всё же обдолбался тогда до звёздочек, которые обратились чёрным экраном. И не успела ни скорая, ни учёт наркологический, пока замученный винил крутился под иглой зарубежными голосами. Костян бы побесился, похоронил товарища на государственные бабки, да и сам бы взялся номера перебивать. Всё бы закончилось в духе лихих девяностых с нахлынувшими мусорами и новостными лентами в коробке телевизора. А Витя бы запил горе водкой и нашёл ровесника недоучку, с которым они бы сосались в разрисованных подъездах. Ведь если закрыть глаза, то ничего этого нет — ни подгоревшего шашлыка, ни тёплого сопения под боком, ни завитушек, таких красивых и золотистых в утреннем свете. Но Космос открывает глаза и оказывается перед подъездом панельки. На глазах очки тёмные, в багажнике сумка со скомканными вещами, а бензин залит до отказа. Солнце слепит, угрюмые работяги спешат на остановку, а его беспечный пиздюк вылетает из дверей, чуть не сбив старушку с авоськой. Потрёпанный рюкзак шлёпается на заднее, а Витька в неизменных шортах на переднее. — Мама говорит, что я на дачу к Саньку зачастил. Но это хорошо, свежий воздух ведь полезен, — угарает над собственным враньём, смотрит с лучиками в уголках глаз. — Бутер хочешь? Космос головой мотает, получает поцелуй обветренными губами и делает магнитолу погромче. Ничего этого нет, если закрыть глаза, но тогда они с Витькой намотаются на столб фонарный. Поэтому Космос смотрит на пританцовывающего бодрого Витю, жрущего свой хлеб с поплывшим уже сыром. У него кроме этого завтрака несчастного и нет больше ничего, только пара монет, в кармане звенящих, которые он наверняка спустит на хрень с ларьков и сиги вонючие. Пахли они и правда отвратно, странно смотрясь в контрасте с тем, как Витя их курит. Затягивается, глаза щурит, впуская дым глубоко в лёгкие, а затем выдыхая густое облако дыма на ближнего своего. Или пускает колечки на удивление ровные, это на его подростковом языке подкат своеобразный означает. Смотри, Космос Юрич, как я умею. Пожалуй, больше ничего особенного Витька и не умеет, вот только поинтереснее любого выпускника элитного вуза будет. Он не глупый вовсе, Космос уверен, что если бы его внезапно кинул подобный чувак на тачке, Витя бы обокрал ближайшую заправку и съебался автостопом. И удивительно, как казалось бы, в более привилегированной ситуации Космос чувствует себя словно на поводу у Вити. С ним явно не все так просто и пора звонить охотникам на ведьмаков, ведь спустя пару часов, едва они дотянули до заправки, Витя вытянул из него деньги на идиотские кольца, которые поржавеют спустя неделю. Ведь ему они нужны больше еды, воды и воздуха, как и куча другого барахла вроде цепей, авиаторов и значков с собаками. После чего довольный и сияющий, с хот-догом и молочным коктейлем, закидывает ноги на приборную панель. Спустя ещё час Космос выясняет, что Витя может выебать не только кошелёк, но и нервы. – Я не буду слушать твой дедовский стендап! – Витя морщится, кривится и невесть какие еще рожи корчит, разве что на лобовуху не плюется. – То есть, я уже дед? – Космосу такое стремительное старение совсем не нравится, и он себя в руках держит насколько это возможно, слушая бряцанье колец обо всё подряд. – А ты мелочь приставучая! Витя обижается. Не кричит и права не качает, только замолкает – руки на груди скрещивает и отворачивается к стеклу. Там уже темно совсем, мелькают еле различимые очертания чёрных деревьев. Шмыгает носом, чувствует себя внезапно ненужным, конечно, не по-настоящему скорее, а в порыве пубертатном. Но этот порыв кажется сущей правдой и он бы так и смотрел в пустоту, видя лишь отражение своих печально-голубых глаз. Но скорость сбавляется, холодные пальцы касаются голой коленки, а в голове вспыхивают постыдные картинки, где рука выше лезет, вызывая мурашки. – Мы приехали, – Космос звучит несмело, будто бы не злится больше и не хочет играть в злого дядьку и бесячего малолетку. Но Вите на чужие желания плевать с высокой колокольни. Он застегивает олимпийку чуть ли не до горла, то ли замёрзнув, то ли почти образовавшийся стояк пряча. На вывеску мотеля не смотрит даже, как и на ценники – не ему же платить. И пока Космос расчехляет кошелёк, Витя уже к чужим собакам пристаёт, то подозвать пытаясь, то по полу ползая и тиская несчастного шпица. С хозяином даже и не собирается себя мило вести, ему на этого хмыря срать глубоко. Ещё Санёк говорил, что для человека пули не жалко, а птички – они ведь хорошие, они в небе летают. Пушистая собака хоть и не птичка, но разница невелика, она ведь тоже хорошая по мнению Витьки, даже если палец откусить пытается. И Кос тоже хороший, пусть и вредный иногда, а порой просто невыносимый. Но, наверное, они друг друга стоят, иначе не оказались бы в одном номере затхлого мотеля, где кроме кровати, шкафа и толчка нет ничего. Витя нос свой любопытный везде суёт, выясняя, что советский шкаф пахнет деревом, "жопная бумага" на газету похожа, а кровать скрипучая и постельное бельё на ней всратое. – Хочу лишиться девственности на леопёрде, – заявляет Витя и в рот сигаретку тянет, нагло игнорируя табличку "не курить!". Смотрит на задумчиво сдвинутые тёмные брови и ржёт в открытую уже. – Ну чё ты так скривился? Я пошутил. А Космос знает – не пошутил нихрена, он все его хитрющие взгляды и еле заметные поползновения заметил давно. Но всё это неправильно и совесть не позволяет ребёнка трахать, который, если так подумать, навряд ли через пару лет старше выглядеть станет и мозгов наберётся. Он и сам ведь в шестнадцать только и думал о земном и неприличном, в итоге случившимся с симпатичной девчонкой после выпускного. Банально – по пьяни и в толчке на теплоходе, пока все остальные участвовали в конкурсах за шоколадки. Они потом всю ночь то по Красной Площади, то по Александровскому саду шатались, обоссав все кусты. И это ощущалось так правильно и хорошо, вот только у Вити этого всего, как ни странно, не было, хотя Космос уверен – девчонки на него в школе вешались. Но вместо того, чтобы мутить с первой красавицей класса он сидит на идиотской простыне, курит вонючие сигареты и мажет на лицо какую-то хрень блестящую, найденную в кармане. – У тебя герпес выскочит, – заверяет Космос, не понимая, как они здесь вообще оказались и что теперь делать. – Так целуй, пока не выскочил, – лыбится Витька, размазывая глиттер по тонким запястьям, пачкая фенечки и рукава олимпоса. Место кончается, и он переходит на коленки, совершенно не жалея ни одежду, ни проёбаный шанс поступить в институт. Пусть идиоты просиживают свою молодость на парах, слушая лекции занудных преподов. Пусть одеваются, как лохи полные, пытаясь подстроиться под образ родительской гордости. Пусть обходят стороной клубы, говорят что-то о шлюхах и наркоманах, и ложатся спать в десять вечера. Витя не хочет, ему лучше на складе отпахать за шуршащие бумажки, а потом уехать в никуда, на край света с едва знакомым человеком. Ведь трахаться в первый раз на леопардовом постельном это не страшно. Страшно – это дожить до старости и не вспомнить ничего. Витя не хочет до старости, он планирует умереть молодым, а ещё безумно боится смерти. Он тянет Космоса к себе за рукав фланелевой рубашки и целует в губы, царапает фиолетовыми блёстками. И мораль закрывает глаза вместе с ними, растворяется в горячих прикосновениях. Космосу кажется, что он наглотался глиттера и теперь ему потребуется промывание желудка. Он говорит это вслух, а Витя шутит про промывание жопы и позволяет руки под футболку запустить. Пальцы у Космоса чуть прохладные, несмело касаются мягкой кожи у резинки шорт. Трогают, щупают впалый живот, пересчитывают выступающие ребра, сжимают в ладони затвердевший от возбуждения сосок. Витя краснеет – зубами сдирает корочку с обкусанных губ, пытается унять живущее своей жизнью тело. Позорное желание потереться о чужие бедра зудит в голове, проносится вместе с фантазиями, где Космос трахает его на грёбаном леопёрде, оставляя засосы на шее и синяки на тазовых косточках. Хочется, чтобы грубо и так, будто это не первый раз, будто плевать на него и никто церемониться не собирается. Витя теряет связь с реальностью, чувствует только, как по груди бежит мурашками ветер из приоткрытого окна, как тяжесть давит на рёбра, как беспрепятственно пальцы проскальзывают под край шорт, сжимая загорелую кожу. Витя и правда был у Саньки на даче – там где не ходят автобусы, кусают комары по ночам, и лают собаки, пока бежишь по просёлочной дороге наперегонки до речки. Они лежали на поляне, собирали на себя клещей и пили водку с яблочным соком. А потом звонили домой раз в три дня и утверждали, что очень заняты. На деле же страдали откровенной хуйнёй, жарили шашлыки и сами на солнце жарились в одних семейниках да тапках резиновых. Витя тогда и обгорел до красноты, кожа на плечах облезла, а местами потемнела. Саня над ним ржал, пока сам на рака варённого не стал похож, но жалеть было не о чем. Мама думает, что они снова там, где телек с перебоями ловит, но Витя не там, он вообще не уверен, что ещё жив. Дыхание останавливается, сердце замирает, оставив мозг с одной единственной мыслью – его всё же выебут сегодня. Космос дышит тяжелее обычного, так, как когда Витя дрочил в ванне, представляя его сильным и крутым, кем-то вроде Терминатора. Но навряд ли бы робот из будущего давил коленкой на промежность, лапая доступное тело во всех местах сразу. Бесформенное шмотье почти ничего не скрывает, но Космос почему-то не пытается его раздеть и Витя начинает заметно нервничать. Может, он лежит как бревно, и Косу стало скучно? Или он его не особо-то и хочет? А хочет ли Витя? Витя не знает, ему странно и хорошо одновременно, он пытается обнять, погладить по спине, смять в руках футболку и протолкнуть язык в чужой рот. Всё ведь по-взрослому должно быть, как в порнухе, вот только рука из-под шорт исчезает. – Вить, прости, – Космос запинается, говорит тихо совсем и на ухо. Искренне так, вот только у Вити внутри всё падает. – Наверное, нам не стоит. – Я чё типо стрёмный? – Витя чужое благородство не принимает, хоть и самому страшно до ужаса. Но Кос ведь явно не девственник, а значит причина кроется в его тощем теле и вонючем дезодоранте. – Ты не стрёмный, – заверяет Космос – Витя уверен, что врёт. – Просто... Ты вообще готов? И тут Витя понимает, за кого его держат. За сопливого малолетку, которого разве что поцеловать можно, а потом нянькаться, как с ребёнком. Но он ведь не маленький, ему паспорт выдали, и через два года уже восемнадцать стукнет, а возбуждённый организм настойчиво требует внимания. Витя ведь не так всё представлял, он внезапно совсем ущербным себя чувствует. – Не хочешь, не надо, – огрызается, пытаясь вылезти из-под Космоса, но тот почему-то не пускает, смотрит в глаза тяжело и изучающе. Витя ёрзает, хотя сдвинуть неравного по силе человека невозможно без драки, и он себя ещё более идиотски чувствует. Ну и что Космос с ним делать собирается? В гляделки поиграть или нотациями загрузить? Ни того, ни другого Вите не надо, он пыхтит недовольно, но продолжает лежать, смотря куда-то в морщинку между сдвинутыми бровями. – Хочу, – Космос отвечает совсем тихо, Витя даже поначалу думает, что ему показалось. – Хочу, Вить, но... – Забей, – Витя всё понимает – и про возвраст, и про общественные нормы, и про правильность. Но его это только сильнее будоражит, разгоняя кровь. Это ведь как жвачку спиздить или зубы чистить после выкуренной сигареты, чтобы мама не спалила. – Забей и иди сюда. Витя притягивает к себе, целует в губы, кусая и пытаясь в глотку языком залезть. И понимает, что будь все чинно-благородно – с одобренной родителями ровесницей, дома да под музыку романтичную, то не хотелось бы так, чтоб до одури и не помнить, в какой момент с него шорты стягивают. Витька не знает, что такое хорошо, а что такое плохо, но уверен на все сто – ему хорошо, а значит это правильно. Конечно, не так, как в сериалах со стонами-всхлипами и сплетеньем тел. Он всё подскакивает, ёрзает, ржёт от неловкости происходящего и того, какой же ахуенный Космос без футболки и когда свои нудные праведные речи не толкает. – Уже не стыдно малолетку трахать? – Витя ехидно лыбится, поражаясь собственной выдержке и чувствуя приятные прикосновения чужой ладони в паху. – Стыдно когда видно, – заявляет Космос, будто не он пять минут назад честно пытался уложить надоедливого чёрта спать. Витя вниз посмотреть пытается, но ему не дают, кусая за ключицу и болтающуюся на шее цепь. – А мне не видно, – Витя губы дует, но вывести не пытается. Ему ведь нравится, только страшно немного и непонятно, хотя Космос вполне невинно дрочит ему и даже присунуть не пытается. Витя верит, что не похож на бревно. Но вдруг он дышит странно? Или Космосу не нравятся светлые волоски в причинном месте? Ему вообще надо сейчас о чём-то думать? Фантазировать с рукой в штанах это одно, в ванне за ним наблюдал лишь молчаливый Шварцнегер на футболке, а Космос каждое движение и полувздох считывает. Выглядит он чересчур довольным чужой реакцией, и от того ещё жарче становится, до разъехавшихся доверчиво коленей. Космос не извращенец, но задирает просторную футболку выше, языком проводя по впалому животу и отстраняясь. Витя по-подростковому худой, с острыми коленями и гнездом пшеничных волос на голове. В смешных фиолетовых носках, дешёвых цацках и на ебучем леопарде. У Вити откровенно стоит, он нетерпеливо пытается прижаться поближе, облизывает губы. Откидывается на подушку, смущаясь, когда Космос легко раздвигает ноги, сжимает бёдра до боли. Витя понимает – если его решат трахнуть по-настоящему, а не только через брюки потереться, то он даже про гандоны не вспомнит. Надеется только, что засосы на память останутся, когда Космос наклоняется, утыкаясь в шею. От Вити пахнет дезодорантом еловым, сигами, дешёвым пивом и леденцами с заправки. Будто в руках плавится беззаботное лето – непредсказуемое, палящее и дождливое. С толикой придури и манящей свободой, от которой башню конкретно так сносит. Космос не такой, хоть от него тоже пасёт тем же дешёвым пивом, и почти не давят бетонной плитой неправильные решения. Он об этом не думает ни сейчас, ни обычно, но Витя думает за двоих, когда они лежат раздетые под одеялом. "Секс" кончился быстро, но за это не стыдно, молодость всё оправдает. Лыбится, как дурак, пока Космос дрыхнет на боку, позволяя родинки на спине разглядывать. Вите совсем немного обидно, что его не обнимают, поэтому под рёбра пальцем тычет, но Кос даже не реагирует, спит как убитый. Его не мучают ни совесть, ни сомнения, ни неизведанные ранее эмоции. Витя ему даже немного завидует, он хоть и похож на жизнерадостный комок энергии, но ночью постоянно какая-то хрень в башку лезет. Он подползает ближе, утыкается носом куда-то в позвоничник, слушая чужое дыхание в гробовой тишине. Ему нравится думать, будто весь мир выжгла чернобыльская радиация, и остались только они и море, которое ждёт где-то на краю горизонта. Прохладное, солёное и бесконечно огромное – а может, больше и нет никаких материков, всё затонуло, и остался лишь этот мотель. Витя считает, что Землю несправедливо назвали так, на ней ведь воды гораздо больше, чем суши. Будь он аквалангистом, то обязательно бы нашёл затонувшую Атлантиду с золотыми сундуками и заросшими плющем дворцами. А может, там живут русалки? С чешуйчатыми хвостами, разноцветными волосами и голыми сисьсками. Витя представляет, что будь он русалом, то обязательно замутил со всеми дочерьми морского царя, а потом утащил Космоса-моряка под воду, словно сирена, только с голосом прокуренным. Интересно, а Кос когда-нибудь мечтал стать капитаном корабля? Или кем он хотел стать в детстве? Может, он и стал? Витя внезапно осознаёт, что совсем ничего не знает про Космоса. Где его родители? Есть ли братья, друзья? С кем он вообще общается, когда они не вместе, с мужиками на работе? Космос никогда не говорил про них, как и про свою работу. Зато в первый же день знакомства покатал на крутой тачке, показал видик и уложил спать на своей клёвой даче. С ним хорошо и весело, словно в клипе на песню о безбашенной юности и надругательством над моралью. Сверстники бы завидовали, он и сам себе иногда завидует, не веря, что ему выпал шанс прожить что-то поинтереснее пыльной работы и пьянок в беседке. Витя влюбился не в чужую душу, даже не пытался узнать поближе, довольствуясь красивой картинкой. И раньше ему было этого достаточно.