Абсурд

Громкоговоритель не смолкает ни на секунду, объявляя стучащие колёсами составы. Гудки поездов почти не слышны за кирпичными стенами вокзала, где жизнь кипит даже ночью, будто вечный час пик в метро. Дети с цветными чемоданчиками норовят переехать замызганные кроссы, а тётки с увесистыми челноками косятся осуждающе на ярко-красные волосы, обзывая наркоманом. Вите бы средний палец показать или хотя бы язык высунуть, но это уже очень по-детски будет, нажалуются ещё. А ему совсем не хочется, чтобы выгнали с последнего возможного ночлега, хотя идея заночевать на деревянной лавке уже не кажется такой хорошей. Витька бомжом не был — у него и дом, и семья, и кровать с подушками мягкими, вот только его изменения во внешности родителей не особо обрадовали. Посмотрели, потрогали завитушки, поругали за подростковый дебилизм и запах табака. Версия с «на меня накурили» почему-то не сработала, вероятно из-за того, что только последний извращенец надышит дымом на волосы и зубы впридачу. А, быть может, причина в выпавшей из кармана пуховика пачке сигарет. Витя склоняется к последнему, корябая ту самую жёлтую коробочку чёрными ногтями — мамин лак засыхал минут тридцать, не меньше. Обида на недополученную поддержку обжигала сердце за закрытыми дверьми, пока родители под новости декады обсуждали подавшегося в панки ребёнка. Витя шмыгает носом, хочется, чтоб на зло и громко, показушно, но получается лишь тихо натянуть на себя все лучшие шмотки с цацками, кинув грубоватое: «я гулять». Путь, по которому в вероятном будущем пройдутся казённой обувью опытные следаки, начинается с ларька. Дама с малиновыми губами мило улыбается потухшему солнышку, пробивая бутылку дешёвого виски. Паспорт здесь никому не интересен, только наличка и благодарность невнятная. Витя с бутылкой не церемонится особо, откупоривая прямо в кольцевом трамвае, колесящем вокруг сердца столицы. Не вспомнить, сколько времени успевает пройти, но к середине второго круга начинает кружиться голова, толкая на безрассудные поступки, а тупая улыбка расцветает на лице. Вокзал вырастает нерушимой крепостью, маячком света в темноте, заставляя чуть ли не выпасть из дверей на проезжую часть. Вискарь плещется чуть ниже середины бутылки, но пить уже невозможно — в горле встревает комок, желая вытолкнуть наружу мамины бутеры с колбасой. Витя заваливается на ближайшую скамейку, сглатывает, трёт глаза пьянючие. Нажраться — самый быстрый способ решения надвигающейся проблемы в виде одиннадцати ночи на циферблате. Прижимает к груди бутылку, дутую курточку расстёгивает вкупе с толстовкой, демонстрируя громко ржущим напротив алкашам цепочки на шее разномастные и футболку с изображением давно распавшейся группы. Он не то что бы шарит, но кассету на рынке умудрился урвать, едва ли не подравшись с двухметровым лысеющим дядькой. Эти дядьки, наверняка, тоже лысеющие, но под изношенными шапками не видно, а под взглядами оценивающими становится мерзко и неуютно. И пусть ему море по колено, но понимание того, что за прикид его вот-вот изобьют в неравной битве, заставляет ретироваться неровной походкой в сторону метро, пряча под рукавами куртки обрезанные наспех перчатки. Вокзал, шумная трасса, молчащие переулки, музыка из баров. Незатихающий гул ночной Москвы влечёт к безопасным на вид огням центра. Новогодние гирлянды тянутся вдоль фонарных столбов, блестят звёздочки на фасаде, привлекая внимание даже тех, кто, желая казаться взрослее, фыркает на все праздники. Сердечко робко просит оливье, подарков и бенгальских искр под бой курантов, до которого дни считанные остались. Вите же отчаянно хочется, чтобы его приняли со всеми косяками и сбитыми заводскими настройками, поцеловали в макушку и дали вилку с малосольным огурчиком. В животе печально урчит от отсутствия еды и литра алкоголя, просится зайти в Макдональдс. Витя прикидывает, понимает — денег с трудом хватит на самый жалкий бургер. Именно так начинается не то сказка, не то сюжет для «Кримминальной России»: полупустое помещение, немытые столы, выделяющийся из серой массы кожаный плащ. Кто-то вокруг себя ничего не видит, только пакетик с жареным картофелем, сырный соус и открытую на первых страницах книгу. Этого Кого-то зовут Космос Холмогоров, как вскоре узнает окрылённый собственной дуростью Витя. Завернутый в бумажку бургер приятно согревает покрасневшие кончики пальцев, а душа рвётся поделиться вискарём с ближним своим. — Скажите, а вам не холодно? — счастье под вторым именем роняет на стул напротив, такой же красный, как кровь на порезах и волосы крашенные. — Что? — Космос не злится — он обескуражен и не знает, что первым из всего этого сумбура побрякушек разглядывать, когда пацан выбирается из куртки. — Вы в плаще. Не холодно? — Витя старается состроить святую трезвость, но тупая ухмылочка и початая бутылка на столе выдают с головой. — Я гулять не собирался, — ответ подразумевает под собой машину с печкой, вот только вслух говорить не хочется, мало ли что. Вдруг налоговая надумала малолеток разукрашенных подсылать? — Если продаешь акции, то я мимо. — А я не акции продаю, — у Вити зреет план недобрый в отношении собственного тела, виновного в его максимализме подростковом. Трахаться не хочется от слова совсем, скорее завернуться во что-нибудь мягкое и уютное. Но Космос не те дядьки — Космос старше его лет эдак на десять и пахнет вкусно. — Давайте вы мне свою кровать, а я вам себя. Витя пытается казаться «секси», откусывая бургер и пошловато улыбаясь, не особо понимая, что за хрень несёт. Спать с кем-то кроме подушки страшно, но спать на улице в минусовую или с немытыми алкашами на вокзале ещё страшнее. Космос хотя бы красивый и так мило промахивается картошинкой мимо соуса, по взору помутневшему пытаясь понять, в какой момент над дурацкой шуткой стоит смеяться. — У тебя кетчуп на лице, — он сглатывает, а Витя краснеет стремительно, вытирая, и после слизывая с пальца. Это невольно привлекает внимание к неровно накрашенным ногтям, огромной толстовке, что с плеча спадает. Кожаные и металлические браслеты болтаются на тонких запястьях. — Тебе негде ночевать? — Типа того. Я из дома ушёл, — Витя не знает, стоит ли гордиться таким смелым поступком и продолжать строить из себя бывалую институтку или же дожевать бургер, заляпывая всё вокруг. Он выбирает второе, понимая, что итак уже потерпел поражение — у него «девственник» на лбу написано и подчёркнуто два раза. — Хочешь ещё булочку? — Космос кивает на смятую упаковку кончившегося счастья, желая почистить карму перед новым годом. Не наевшийся желудок отвечает раньше радостно кивнувшего Вити. Если кормят — значит заботятся, и точно не обидят. Именно такой логикой руководствуется юный бунтарь, допивая свой виски и поглядывая в сторону кассы, где еду упаковывают в картонный пакет. Космос выглядит каким-то огромным по сравнению с ним, и то ли ракурс такой, то ли плащ объёма в плечах придаёт. Это кажется привлекательным, а значит — хорошим. Мозг доходит до той кондиции, когда становится плевать на последствия, будто это не суровая реальность, а выдуманный перед сном мирок. Витька не то что бы мечтатель, но, свернувшись креветкой и обнимая уголочек одеяла, любит представлять, как попадёт на крутой рок-фестиваль или приткнётся к компании панков и будет прожигать жизнь на улицах Питера. Там он не был никогда, но исправно скупает открытки с северной столицей, бережно храня в ящике стола. Но навряд ли его сейчас усадят на полку плацкарта, скорее в тачку тонированную, и хорошо бы не в лес дремучий. Космос манит пальцем и пакетом с картошкой, которой пахнет так, что у Вити здравый смысл отключается напрочь. Или же от краски химозной дурным становится, как отец предсказывал. Видел бы он, как сын смело плюхается на переднее пассажирское Бэхи с незнакомым мужиком, то непременно задумался об ошибках двадцатилетней давности. — Зачем из дома-то сбежал? — Космос тушит свет в салоне, спрашивая без упрёка или намёка на дальнейшие поучительные речи. И без него понятно, что Вите, вцепившемуся в бургер с самой жирной котлетой, они нахрен не сдались. — Волосы им мои не понравились, — Витя смотрит с вызовом, тряхнув багровыми завитушками. — А ёще сказали, что куревом несёт. — А мне нравится, — Космос не смеется и не пытается подлизаться, ему незачем. Просто подобрал тинейджера, просто купил поесть и везёт к Арбату — всё просто. — Когда куревом несёт? — лыбится белыми зубами. — Волосы твои, — комплимент засчитывает плюс балл к доверию, радуя пьянючее сердечко. Витя не покажет смущение, прячась в капюшоне толстовки. Ему такого приятного никто не говорил, разве что тётки на рынке в попытках втюхать безразмерные футболки. Потому что такое нынче в моде и он, как истинный представитель потерянной молодёжи, обязан шарить. Почему молодежь каждого поколения потерянная — неизвестно, но находиться Витя не собирается, ему и так вполне неплохо. Плевать давно и на мнение окружающих, и на астматиков этажом ниже, нюхающих дым сигарет. Ему бы матюгальник и на протесты против авторитетных взрослых, которых слушать себе дороже. Но Витя готов принципами поступится, когда заботливый и явно взрослый Космос говорит, что нужно идти домой — к нему. В элитный многоквартирник с мытыми лестницами, доброй консьержкой и горячими батареями. Вот бы ещё ёлочку наряженную и гирлянды разноцветные на стенах, как в новогодней сказке! Вите отчаянно и до слёз хочется, что бы ему такое устроили, а потом с горки покатали и желательно не пинком под зад. Космос об этом не знает, он перечисляет весь свой список кассет, начиная в лифте и заканчивая захлопнувшейся за ними входной дверью. — Пиво под кино не предлагаю, — Витя смотрит обиженно, чуть ли не вываливаясь из кроссовок и скидывая шмотки на тумбочку. — Есть томатный сок. Будешь? — С солью если, — Космос на это согласно кивает, теряясь за поворотом коридора — на кухне вспыхивает люстра стеклянная. Витя надеется, что не оторвут вздёрнутый нос за любопытство, заглядывая в первую попавшуюся комнату. Под ногами в белых носочках чувствуется мягкий ворс ковра, в уютном свете торшера вырисовываются очертания спальни. На логово маньяка совсем не похоже, тут вместо звенящих цепями наручников пушистый плед с кучей подушек. И бочки никакой для трупов нет, как в фильмах криминальных, только телек с видиком и цветастые обложки дисков. Насиловать его пока что никто не собирается, хотя холодит внутри от собственных слов, по пьяни сказанных. Витю не приглашали, но он садится на краешек кровати, подогнув под себя ногу и разглядывая картины, где речь явно о македонянах идёт. Гирлянда с фиолетовыми звёздочками красиво мерцает на стене, заставляя нечто детское и невинное внутри радостно хлопать в ладоши. Космос появляется внезапно, заставляя невольно вздрогнуть, протягивает стакан с соком и крутящимися на поверхности крупинками соли. Хочется верить, что не подмешали туда ничего, хотя после ранее выпитого, печень навряд ли выдержит ещё и порошок сомнительный. Витя решает довериться, будто бы у него выбор есть, когда настойчиво просят пересесть к стенке, суют под спину подушку и вручают пакет с бургерами. Окончательно усыпить бдительность «ребёнка» помогает ужастик про бабаек, на который тот с радостью соглашается, тут же прилипнув к экрану. Не так уж и страшно, оказывается, к незнакомцам ездить, пока те кормят и в джинсы не лезут. Да и в принципе никуда не лезут, даже по плечу не гладят и не предлагают под градусом лизаться. Инициатором последнего всегда выступал Витя, неумело, но очень напористо целуя всех согласных, невзирая на пол и ориентацию. На случайных тусовках после палёной алкашки всем становилось плевать с кем и как. Кто-то дыру в сердце затыкал случайными связями, нередко заканчивающимися на холодном чугуне ванны, что бы потом плакать на балконе под сопливую попсу и долгие разговоры. Витя никогда не любил эти самые разговоры, у него за душой никакой боли нет, только понимание, что из светлого ему светит только пиво. И всё равно на ценности моральные, рухнувший железный занавес и поломанный совок. Пока все другие преследуют великие цели, спеша по делам ранним утром и думая о том, как крутиться в бесконечной перестройке, Витя качается на качелях, обнимая украденную со вписки початую бутылку. На вкус вискарь самый блевотный, но лучше уж так и сигарету в зубы, чем становиться серым скучным взрослым. Бегут ведь — в новых шмотках, таких же серых, как и тачки одинаковые, думают, что повлиять на что-то способны. Дела, маршрутка, офис, дела, семья, орущие дети, снова маршрутка. Мысль о том, что его беспечную юность ждёт конец в пучине блевотных будней, пугает посильнее, чем наркоманы, живущие от рейва до рейва. Витя не хочет быть наркоманом, хоть втайне и фанатеет от солиста «Sex Pistols», любившего пускать по вене. Даже постер у фарцовщиков выклянчил, обменяв на драную митенку и леденец, и сбежав прежде, чем это обнаружилось. Не менее драные кеды несли его по переулкам, с купленной в подвале бодягой, именуемой краской. Витя решает делать всё, лишь бы оттянуть вонючее взросление. Он больше не серый и не пшеничный даже — огненно-красные волосы торчат забавными завитушками, заставляя довольно лыбиться и представлять, как на его крутость будет пялиться вся Москва, завистливо вздыхая в трамваях. Впрочем, на него и правда все пялятся, особенно допотопные старушки, обзывая ещё и тунеядцем, и вообще хамом полным, что развалился на сидушке и пиво хлещет. То было на редкость противное и даже в голову не давало, чтобы хоть как-то скрасить свою мерзость. Витя стойко терпел до последнего глотка, а после выкидывал бутылку прямо в окно. Сейчас думается, что стоило его, наверное, с соком смешать, может, что путное бы вышло. Томатный кончается чересчур быстро, и Витя обиженно смотрит на стакан, натягивая одеялко до груди. — Слушай, а ты типо кто? — Космос спрашивает внезапно, брови хмурит задумчиво, будто не от него сейчас пояснений ждут. — Гот? — Ты чё? Готы ходят в чёрном и живут на кладбище, — и Витя ведь говорит совершенно искренне, всей своей детской наивностью веря в эти байки. Сам он таких не видел, предпочитая ночью пропадать на концертах или отсыпаться в уютной постели, а не шататься среди могил. — Я панк. Космос кивает с понимающим видом, и неизвестно — гуляют в голове позитивные мысли об анархии и свободе или же рисуется образ отбитого маргинала, которого он по дурости притащил домой. Такой поди ещё и телек увесистый свистнет с утра пораньше, загнав на Рижке за приличную сумму. А потом спустит всё на наркоту, упарываясь подобно ушедшим кумирам. А может, и вовсе расхерачит его об табуретку во имя хуй пойми чего, но это уже совсем бред хмельной. — «Сплин» на Горбушке выступать будут, — Космос поправляет одеяло, будто это не первый год его непутёвый ребёнок, и вообще его бабайка за голую пятку схватит. — Пойдёшь? — Да ладно? Приглашаешь? — Космос не знает, где у Вити кнопочка юного блядуна находится и как выключить этот пьянючий взгляд собразнителя. Хлопает ресницами светлыми, придвигаясь ближе, тепло даёт почувствовать через джинсы потёртые. Выпрашивает так же, как тогда ночёвку, только ставки понизились и билет на девственность уже не тянет. — Приглашаю. Бесплатно, Вить, — Кос пальцами острое плечо сжимает осторожно, прекращая неловкие попытки залезть к себе на коленки. Добрая улыбка вводит в ступор, заставляя поджать красноватые от сока губы. — Ты в порядке? Витя отвечает не сразу, а по факту — не отвечает и вовсе. Только головой коротко кивает, дешёвую цепочку со звёздочками теребит на шее, зарываясь в одеяло подальше от мира сего. Будто и нет никакого Космоса, блестящей гирлянды и монстров на экране телевизора. А он там же, где и всегда — в подранных кедах на сливном бачке Горбушки, и до сих пор маме в глаза смотреть стыдно. Взгляд пустой, отсутствующий, в черепной коробке идёт кинолента с потерянным паспортом, в который не поверили, как и в последний упущенный трамвай, и негнущиеся ноги. До панельки на окраине идти так-то далеко, после такого можно и на ковер упасть в прихожей, давясь смехом. Витя был пьян до вертолётов и полной невменяемости настолько, что не постыдился околесицу нести. Про власть, про систему сраную, которую он ненавидит до чёртиков, про гнетущее взросление. Ему не хочется, ему страшно и стыдно, и лучше под этот самый половик забраться, отпинав дверной косяк, и в песке извалявшись. Потому что над ним поржали, скручивая косяк в тесном толчке дома культуры. Тусклый свет, грохочущие колонки столичной дискотеки, запах пива, разлитого под ногами. Ирокезы, офисы, партаки и презрение — ведь какой ты, Витька, панк, раз за зависимость трясёшься? Боишься маму расстроить? Витя боится, ему за это тоже стыдно, потому скалится и хватает палёнку, под руку подвернувшуюся. Один, два, пять, десять — считают хором, пока глаза голубые мутью плыть не начинают. «Друзья» оценили, раскурили, заговорили о своём, пока в опьяневшем с непривычки мозге ломались последние рамки приличий. Кажется, тогда произошло то, что в народе называют слэмом, иначе никак не объяснить разодранной на спине косухи, разбитых костяшек и снесённой двери туалета. — Мне надо позвонить, — Витя смотрит так жалостливо, будто его дяди миллиционеры за распитие забрали, а не пригревший под боком Космос. Отлипать от него и правда не хочется, слишком хорошо и безопасно ощущается. Слишком правильно. — Телефон на столе, — Космос подбирает ноги свои длиннющие, позволяя вылезти. Витя набирает выученный наизусть номер, надеясь, что никто не возьмёт. Ведь это значит, что на него не насрать, и тогда не получится быть таким независимым, пытаясь доказать отцу, что море ему по колено. К чему он это говорил не знает, но тогда его обозвали «молодежью» и уложили в кровать. Наутро Витя врал, что ничего не помнит и не знает, и блевал по причине несварения. — Да, мам, я у Саши. Всё хорошо, — бывший одноклассник не похож на двухметрового дядьку мечты, покупающего картошку и колу. Витя врёт на благо, улыбается, а затем кладёт трубку — его ждёт чистка зубов пальцем, стиранные спортивки Коса и расправленная постель. Тот руками только разводит, мол, ни щётки запасной, ни пива. Сервис нулевой, зато уголочек одеяла отогнут и в комнате приятно пахнет уличной прохладой, даже бельё немного хрустит, будто на морозе высушенное. — Кем ты работаешь? — Витя не готов развенчивать надуманную иллюзию, но всё равно спрашивает. Потому что интерес сильнее страха, а штаны ему большие слишком, приходится верёвочки затягивать. — Угадай, — Космос не курит перед сном, но от него почему-то пахнет табаком. Приятно так, по-домашнему, с ухмылкой не осуждающей. Да и за что тут судить? Не мама он ему, что б на вранье ловить, а потом за пьянство и дурость подростковую ругать. Он и не понимает, где эта грань между ребёнком и «я уже взрослый» находится, поэтому на всякий случай взбивает подушку и кутает заползшего под одеяло шмеля. — Бандитом? — а Витька с таким искренним восторгом смотрит, что даже расстраивать как-то жалко, только заржать беззлобно, наблюдая за поджавшейся губой. В фиолетовом свете гирлянды особенно комично, Витя и сам это понимает, прекращая дуться. Да и не та атмосфера для потасовок, пусть даже словесных, когда рядом с тобой на бок ложатся и смотрят глазами добрыми. — Таксистом, — Космос не трогает, даже коленкой не пытается коснуться, уважая личное пространство. И он бы лёг на диване в другой комнате, не будь у него однушка. — Для души? — Витя шутит заезженный уже прикол, доверчиво щурясь и подсовывая под подушку руку. На улице что-то отдаленно шумит, убаюкивая, пока за спиной у Космоса появляется невидимый супергеройский плащ. Потому что люди так не поступают, они злые и жестокие — смотрят, как на дерьмо, и работают в душных конторах без продыха. Вите кажется, что оно взаимосвязано, иначе как объяснить то, что по дороге домой они так люто ненавидят всё живое, сгоняя с насиженных мест безразмерными баулами и загримированными под кожу портфелями. — Для неё тоже, — Космос не отрицает, зевая в кулак и без сомнений веря в то, что душа есть у каждого. Просто чья-то уставшая непомерно, загнившая под тяжестью однотипных лет. — Спокойной ночи, Витька. Витька на такое обращение фыркает, отворачиваясь к стенке, чтобы полночи ковёр ковырять, разглядывая витиеватые узоры. Бубнит нечто хорошее в ответ, не оставляя взору ничего, кроме комка одеяла и разметавшихся красных завитушек, которые кажутся чем-то совсем нереальным под цветным фильтром. Космос ещё не знает, что утром его как бы невназачай позовут провести вместе день, вечер и новогоднюю ночь после курантов, со вкусом шампанского и украденного с семейного стола оливье.