Снег и тепло

Снежинки вальсируют за окном в одном им известном ритме, разбивая хрупкие лучики о стёкла кабинета. Кир подпирает щёку ладонью и глубоко вздыхает. Что-то внутри точно также вальсирует. - Вляпался, - тихо бормочет он. Это самое «вляпался» влетает в кабинет через пять минут. Ярким вихрем проносится мимо, щебеча о том, что транспорта долго не было, кошмар, Кирилл, представляешь...! - И вам доброе утро, - усмехается Макаров, с удовольствием наблюдая за педагогом. Пластырь на носу намок от влаги, с тёмно-синих волос стекают едва заметные капельки, почти морось. - Так... у нас сегодня «Иван Сусанин», - одним глазком заглянув в план, бормочет себе под нос Александр. Тёмные ресницы мягко опускаются на щёки, и снежная влага на них тает вместе с Макаровым, сидящим прямо под носом преподавателя, на самой ближней первой парте. То, что влюбился по самые щи, Кирилл не пытается отрицать даже в своих мыслях - не видит в этом ничего хорошего. Думает, лучше дать этому волю: быстрее вспыхнет, быстрее отгорит. - Так, давай пойдём с тобой по главным персонажам, записывай, Иван Сусанин, крестьянин, бас... Голос у Шуры такой, что слушать вечно можно - мелодичный, звонкий, сочный. Кириллу правда с ним интересно, и лекции он рассказывает замечательные, вот же талант! - ...опера была настолько безупречна для того времени, что даже музыкальные критики... Кирилл! Макаров моргает удивлённо пару раз, осознавая, что последние пять минут очень глупо пялился на едва качающиеся в такт словам синие прядки волос. - Прости... те, Шура, - виновато бормочет он, с явным усилием заставляя себя отвести взгляд. - Я понимаю, что это скучно, - сочувственно хмыкает Шура, а потом его глаза загораются уже знакомым огоньком: - А давай прогуляем пару? Кирилл весело фырчит, глядя на искрящегося довольством педагога. - Вашу же пару прогуляем? - Ага. Макаров думает ровно ноль секунд, взвешивая за и против: с разгромным один-ноль побеждает за. Потому что «за» - весёлый Шура, красивый до пиздеца, и уже сваливший конспекты в ящик стола одним ловким движением. «Против» - ничего. - Прогуляемся по парку? - предлагает Кирилл. *** Если бы мне платили каждый раз, думает Макаров, когда я пялюсь на Шуру, я бы, блять, стал миллионером за пару дней. Или часов. Снег пушисто оглаживает тротуары, невесомо проходясь мягкими ладонями по земле и укрывая её своим леденящим теплом. Шура утаскивает Макарова куда-то во дворы - парень уже не следит за маршрутом, плевать. В руках у Мальвины (Кирилл неожиданно осознаёт, как мило это прозвище звучит) дымящийся латте, такой же, как у самого Кирилла. Облачко пара поднимается от стакана, уносясь высоко в небо, и Макаров чувствует, как у него самого́ крылья отрастают за секунду. С Шурой - интересно, комфортно и совсем не напряжно. Даже разница в возрасте незаметна, только колет приятно где-то глубоко. С Шурой всегда есть о чём говорить: от бытовых мелочей до сложнейших теорий, от глупых шуток до цитирования Гёте. Синатра тихо, не нарушая мягкого единения, подпевает из динамиков шуриного телефона. Чернильное небо, затянутое снежными пушистыми облаками, висит неподвижно, напирая массивным брюхом на землю. Так уютно, будто зима обняла тёплым коконом. Вечерняя густая, как бабушкины сливки, темнота разбивается парочкой фонарных пятен. - Кир, а как думаешь, зачем фонарям светить? - задумчиво говорит Синицын. Голову задирает вверх, подставляя лицо мягким хлопьям снега. Ресницы сразу заметает, снег оседает на незаметной улыбке. Кирилл зеркалит улыбку - спокойную такую - и тихо отвечает: - Это как звёзды, Шур. Если зажигают - значит, кому-то нужно. Внимательные глаза впиваются в лицо. Макаров это взгляд выдерживает стоически, чуть приподняв бровь. Что-то в воздухе такое витает, отчего в носу щиплет. Он совсем близко, и такой до пиздеца красивый, что у Кира внутри что-то мощное поднимается девятым валом - если обрушится, то затопит с головой и разнесёт в щепы. Кирилл явственно чувствует, что обрушится совсем скоро. Вдруг темноту тихого двора рассекает металлический всполох - Кирилл даже головы повернуть не успевает. А когда он находит силы очнуться - Шура подозрительно профессионально сгибает пополам какого-то здорового мужика, приставив к бритой башке идеально начищенный глок. Ещё через секунду Синицын рычит что-то на ухо мужику, а потом живо хватает Макарова за рукав и тянет за собой. Мелькают дворы и подворотни, светофоры смазанными пятнами проносятся мимо, и вся эта какофония света и сияния совсем не даёт хоть чуть-чуть подумать. Мальвина затаскивает Макарова в КФС, быстро делает заказ - парень понимает, что лишь бы хоть что-то заказать. Тащит к столику в углу, усаживает, придавив плечи руками - сам падает напротив. Лицом зарывается в ладони: костяшки рук покраснели от мороза, и Макаров давит в себе желание согреть их дыханием. Не время. - Ты не мент, - утвердительно бросает Кирилл. После спонтанного спринта отдышаться сложно, лёгкие покалывает мелкими иголочками. - Думаю, ты имеешь право знать, - тихо говорит Мальвина после длительного молчания. Кирилл кивает сам себе. Шура просит подождать, приносит заказ и снова усаживается напротив - волосы висят мокрыми сосульками, пальцы греются в тепле. Пластырь с носа Шура сдирает резким движением. Макаров натыкается взглядом на скрытый шрам. - Я думал пластыри по приколу, - честно говорит он. Синицын вздыхает глубоко, собираясь с мыслями, покусывает губу. Изящные пальцы нервно барабанят по столу. - Я был наёмником у Дагбаевых, - быстро говорит он. Губы сжимает в тонкую полоску, хмурится, на Кирилла совсем не смотрит. А у того шаблон рвётся не то что напополам - на кучу мелких кусочков. - Ты... э... кем? У кого? - парень хмурится, стараясь не закидывать вопросами - но те сыплются как густой снег за окном. - Почему Дагбаевы? И ты... умеешь стрелять, получается? А того... - Хватит, Кир, - устало мотает головой Шура. Тоскливым взглядом утыкается в беспросветную пургу за толстым стеклом. - Мне нужны были деньги, когда я учился в консерватории. Сам понимаешь, работу сложно найти, да ещё и с таким графиком. Тогда я и познакомился с Разумовским... - Сергеем? - удивлённо поднимает брови Кирилл. - Это библиотекарь наш? - Нет, не с Сергеем. С Костей. Кирилл хмурится - и вдруг вспоминает, будто озарённый внезапно: и как Шура сдержанно шарахается от Кости, и как Серёжу старается игнорировать, и Вадим Владиленович... - А историк наш тут причём? - Ты сообразительный, - тихо хмыкает Синицын. Внимательный взгляд спокойно упирается в Макарова, и тот чувствует себя под дулом пистолета. - Ты правда думаешь, что Дагбаева-младшего отпустили бы сюда без охраны? Ого. Вот это новости. Шура даже внимания не обращает на замешательство Макарова. - Дракон на них работает с армии, с Алтаном возится чуть не с рождения - кого бы ещё сюда отправили, - хмыкает мужчина. С синих волос на стол падает маленькая капелька. - Никто и не обратил внимания, что новый педагог появился в этой шаражке в год поступления дагбаевского отпрыска. Кирилл выпаливает быстрее, чем соображает: - А почему ты боишься Костю и Сергея? Шура в лице меняется мгновенно - темнеет будто, старается непроизвольно сжаться на стуле. Кирилл кожей чувствует его страх - будто из подвала глухого повеяло холодной сыростью. - Я не боюсь Сергея, но он _слишком_ похож на своего брата. А Костя... Кирилл мягким взглядом оглаживает боязливую позу - защитить бы его, непривычно тусклого, маленького, в плечах будто у́же стал. Он неосознанно почти накрывает тонкую дрожащую руку своей и чуть сжимает, грея. Шура едва заметно расслабляется, но хмурость с его лица не уходит - хочется очень пальцем провести по носу, очертив скрытый ранее пластырем шрам, и ткнуться подушечкой пальца в переносицу, разгладив напряжённую складку. Наверное, это будет слишком уж нагло, думает Кирилл. - Разумовский, Сергей который, с Вадимом в одном приюте рос - от обоих родители отказались, - начинает Шура тихо. Макаров благодарит вселенную и за отсутствие других посетителей, и за тихое ретро из далёких динамиков, и за дрожащие в его руках пальцы. - После армии Вадим получил выгодное предложение, от которого не смог отказаться, и уже через год был приставлен к мелкому Алтану как телохранитель. А Серёжа, понятное дело, ошивался рядом - он же головастый, помогал Дагбаевым по части компьютеров. А потом объявился братец, блять. Шура тихо горестно хмыкает, сжимая наконец пальцы Кирилла в ответном жесте. Проезжающие мимо машины оставляют на красивом смуглом лице жёлтые тени. - Костя думал, что Серёжа сам захотел в детдом, потому что ненавидел брата. Чушь, конечно, полная, - вздыхает Мальвина. - Но ему крепко мозги промыл какой-то выёбистый психолог, и крыша поехала знатно. Шура молчит долго, только по лицу носятся тени. Он весь - сгусток тёмного напряжения, такой близкий и далёкий, тихий и кричащий. - Костя почему-то думал, что Сергей влюблён в Алтана, хотя оснований не было. И, чтобы отомстить, он... - судорожный вздох лёгким облачком уносится к потолку. - Он убил мать Алтана. Макаров виснет на минуту, наблюдая за плавным вальсом снежинок. Они всё также разбиваются о стекло, ломая хрупкие лучики, но внутри у Кирилла больше ничего не отзывается на этот танец. Голова кружится. Он залпом выпивает свою колу, стискивая руку Шуры - на своих пальцах он чувствует такую же крепкую хватку. - Драма на пустом месте, - медленно проговаривает Макаров. - Кто может быть так глуп, чтобы сделать подобное? - Он всегда был психом, Кир, - тихо отвечает Шура. - А я ведь никому этого не рассказывал, - полушёпотом добавляет он, и Кирилл прикрывает глаза на миг. Пурга за окном взвывает вдруг, остервенело бросаясь на стекло, колкие мелкие льдинки разбиваются и разбиваются. - Мне жаль, Саша, правда, - очень тихо говорит Кирилл, стараясь не растревожить неосторожностью: кажется, он сейчас должен быть ювелиром. - Я бы хотел помочь как-то. Синицын чуть заметно улыбается уголками губ - тонкая линия растягивается почти незаметно. Его узкая ладонь, неожиданно сильная, крепче обнимает тёплые макаровские пальцы. - Спасибо, Кир, - тихо улыбается он. - И за помощь тоже спасибо, ты очень добрый. - А за что ещё? - осторожно спрашивает Макаров, не веря своему счастью. Он чувствует себя Максимилианом, которому Валентина просунула тонкую ручку сквозь прутья забора. Так хочется не упустить ни секунды этого внезапного откровения и доверия. Это не «вляпался», с ужасом думает Кирилл, это «откровенный беспросветный пиздец». - В меня раньше не влюблялись за что-то, кроме внешности, - почти шепчет Шура. Тонкая синяя прядь расчерчивает лоб пополам. - Это очень приятно, Кир. Спасибо. Что-то в груди Макарова со звоном обрывается, вальс чёртовых снежинок взбеленившимися барашками носится под рёбрами. Слишком яростно, слишком пылающе. Он даже не пытается спрашивать, как Шура узнал, и... да боже, не маленькие уже, в конце концов! Душный полумрак, рассечённый на несколько частей высокими жёлтыми лампами, окружает тесно, в собственном теле вдруг не хватает места. - Только, Кир, - совсем неслышно шепчет Шура. - Я сейчас... ещё не знаю, к чему я готов. Макаров улыбается искренне и сдержанно, стараясь унять беснующийся ураган внутри. Припадает губами к тонкой руке, боясь сам себя - как много дерзости нужно, чтобы посметь прикоснуться к искусству! - Значит, подожду, - горячее дыхание опаляет подрагивающие пальцы, и тёмный взгляд выхватывает из темноты мягкие очертания прекрасного лица. Шура сверху едва слышно ахает, длинную секунду ресницы дрожат возле щёк. - Тебя не пугает то, что я рассказал? - прямо спрашивает Мальвина. Вторая рука осторожно касается высокой скулы Макарова, чертя прямую линию. - Нет, - также прямо отвечает тот. - Плевать, Шур, ты себе и представить не можешь, как плевать. У Саши в глазах, наконец, зажигается его извечный яркий огонёк, моросью слёз блестит на щеках, тихим шёпотом оседает на языке. А Кирилл чувствует, как в груди снова начинает вальсировать, и смазанные пятна света носятся перед глазами буйным месивом. «Вляпался, пиздец как», с удовольствием констатирует он, и улыбается, когда тонкие пальцы сжимают его руку крепче.