Снег и тепло

Сиреневым стал тротуар, И каждый становится смел. Меняется репертуар – Теперь подготовились все. ► Сова «Первый снег» В который раз Миша хлопает дверью несчастной библиотеки? Сергей Дмитриевич едва заметно вздрагивает – триггер у него, что ли, на хлопки двери? Все стены залеплены нелепыми амурчиками и сердечками – в такой глуши ловят любой повод для праздника, как манну небесную. – Бетховена, третью и восьмую, – бурчит Поэтовский Кириллу, насвистывающему что-то простенькое из Шуберта. – На первом курсе – третью Бетховена, ну ты могёшь… А чё с настроением, Миш? – подмигивает Макаров и, не дождавшись ответа, отправляется за книгами. На минуту скрывается между стеллажами – слышится чихание, копошение, шелест страниц. – Миш, слушай… блять, пыль… слушай, они все в говно разодранные. Давай я подклею и принесу, ты в каком кабинете будешь? – Во втором, – ровно отвечает Миша, стараясь выдерживать ровный тон. С самого утра хочется расплакаться: слава кому бы там ни было, что многолетняя выдержка помогает справиться с приступом слезливости. – Спасибо. Он закрывает дверь в библиотеку тихо – эти люди счастливы, у них есть пары в этот тупой сопливый праздник, и портить им настроение совсем не хочется. Поэтовский даже криво улыбается проходящему мимо секретарю, бросает короткое «добрый день, Дима» и скрывается поскорее за дверью кабинета. Здесь он позволяет себе привалиться спиной к двери и тяжело вздохнуть. Они с Васей не общаются уже неделю: оно и понятно, Миша сильно его обидел, ничего удивительного, что теперь он не таскается к нему в кабинет с самыми дурацкими вопросами, чтобы только (это же очевидно!) увидеться лишний раз. Не сидит рядышком до закрытия колледжа, слушая инвенции Баха, да и в Мак не таскает, выпрашивая дополнительную картошку. Поэтовский, словно в полусне, складывает на крышку старенького фортепиано телефон и ключи от класса, усаживается на высокий табурет и застывает, варясь в невесёлых мыслях. Ещё карточный расклад этот дурацкий… Тоскливо, хоть вешайся. – На, твой Бетховен, – в дверь просовывается лохматая голова Макарова, а следом он весь пробирается в кабинет, осторожно прикрывает дверь и настойчиво поднимает голову Миши за подбородок, заставляя посмотреть в свои обеспокоенные светлые глаза. – Чё случилось? – Тебе-то что, – холодно бросает Миша, вырываясь из хватки и отворачиваясь к окну. За грязным советским стеклом даже не снег – мокрая каша валится с неба настолько некрасиво, что хочется выть. – Ну как? – хмыкает Макаров. С ногами забирается на разваливающийся стол с торчащим по краям шпоном, подбирает под себя конечности и подпирает щёку ладонью. Смотрит почти с исследовательским интересом. – Я твой приятель, потому переживаю. К тому же, уж извини, но в отношениях я точно побольше твоего шарю. Может, помогу чем? Поэтовский смотрит с сомнением, но переламывает себя и всё же открывает рот. Слова не хотят идти с языка, будто их кто-то приклеил намертво к нёбу – страшно становится непонятно почему. А чего бояться? Это же придурочный, но честный Макаров, он ничего плохого не сделает. – Неделю назад я… обидел близкого человека, – с трудом начинает Миша. – Он очень недвусмысленно намекнул, что я ему нравлюсь, а я… он мне тоже очень нравится, правда, но я… – в горле встаёт дурацкий ком хер пойми чего, это раздражает, злит и заставляет паниковать. – А ты…? – осторожно интересуется Кирилл. – А я сказал, мол, как ты посмел, а потом прогнал, – выпаливает Поэтовский и жмурится. Очень не хочется разреветься при Макарове, да ещё и в праздник. У него, наверняка, с этим его новым преподавателем тет-а-тет намечается, а тут Миша со своими терзаниями. – А зачем ты это сделал? – резонно спрашивает Кирилл. На удивление, выглядит он очень серьёзно, будто какой-нибудь министр, решающий важные государственные дела. Только вот Миша уверен, что он не тянет даже на важное поселковое дело, да и вообще слово «важный» в его случае звучит слишком самоуверенно. В голове пульсирует навязчивое желание разреветься. – Боюсь, – пожимает он плечами. – У меня был очень… очень неприятный опыт раньше, знаешь? Это были мои единственные отношения, и он… ну, он не был особо ласковым или осторожным. Так что я просто испугался, поэтому всякой чепухи наговорил. А потом как-то не было повода извиниться… наверное, теперь уже поздно. Миша не выдерживает напряжения – всхлипывает, а потом не видит смысла сдерживать беззвучные рыдания. Плевать, что у Макарова там, вообще-то, праздник, и вообще вся эта сопливая хуйня, Мише плохо, и плохо настолько, что сдохнуть кажется самым безболезненным решением. – Ох уж эти подростковые драмы, – хмыкает Кирилл, но весёлости в его голосе никакой и в помине нет. – Ты облажался, Миш, но это вообще не фатально. Вася человек понимающий, хоть и выглядит как отбитый гопарь. Поговори с ним. Ну конечно, язвительно думает Миша; это не фатально, Миш, поговори с ним, Миш, Вася понимающий, он… Блять. – Откуда ты знаешь? – неловко спрашивает Поэтовский, косясь на непривычного серьёзного собранного Макарова. – Я не говорил, кто… – Ой, да я умоляю! – отмахивается тот. – Разве что слепой котёнок не заметит, ну… я серьёзно, Миш. Давай, прямо сейчас и иди к нему, хорошо? Он в тридцатом кабинете, там ещё какой-то пацан с ним занимается, кажется, клеится к нему, но… – Кто к Васе клеится? – хмурится Поэтовский, неосознанно сжимая руку в кулак. Конечно, ну кто как не тупой скрипач с третьего курса, чьё имя даже запоминать противно, ну конечно… Боже, что он творит? У него никакого права нет ревновать, он с Васей даже не встречается, и вообще – ревность это деструктивное поведение, глупое чувство, не достойное адекватного человека, на нём нельзя зацикливаться, нельзя, блять, слышишь ли ты себя, ну?! – …эй? – перед носом щёлкают пальцы Макарова, и Миша растерянно смаргивает наваждение. Он благодарен Кириллу именно за такую поддержку: тот не лезет с навязчивыми советами, не тянется обнять, а просто выслушивает и говорит умные (_на самом деле_ умные) вещи. – Я пойду, да, – вздыхает Поэтовский, поводя плечами и выравнивая осанку. – Мне страшно, но я… чёрт! – Слушай… серьёзно, послушай, это важно, – Кирилл вдруг смотрит очень по-взрослому, под этим взглядом было бы очень некомфортно, будь это кто-то другой, но это Кирилл – понятный и знакомый, совсем не пугающий. – Я понимаю, что что-то может пойти не так, но ты в любом случае должен объяснить Васе своё поведение. Он заслуживает знать, ладно? Миша обречённо прикрывает глаза на секунду, вздрагивает всем телом, позволяя на миг страху накрыть его с головой, впитаться под кожу и испариться. – Ладно. Хорошо. Спасибо, Кир, ты… правда помог, – искренне говорит он, вздыхая глубоко. – Прости, что отвлёк тебя от твоего Саши. – Всё нормально, Саша подождёт, – легко отвечает Макаров, спрыгивая со стола. Разминает затёкшие во время сидения мышцы, потягивается и змейкой ускользает из кабинета, напоследок подмигнув и тихо пожелав удачи. Миша не видит смысла тянуть ещё дольше – собирается с мыслями, в голове проматывает всё, что собирается сказать Васе – сразу понимает, что, стоит его увидеть, и все мысли разбегутся из головы. Сложно не придерживаться чёткого плана, но в любви его ведь и не должно быть, так? Выходя из кабинета, Миша бросает последний взгляд на потрескавшуюся от времени белую краску оконной рамы: снег валит такой же грязной жижей, оплывая на землю серым месивом, и надежды это всё не внушает. «Смерть… сам догадаешься, или объяснять?» – звучат в голове слова Сергея Дмитриевича. Что ж, думает Миша, посмотрим кто кого. Против судьбы идти страшно (даже если он во всю эту чепуху не верит), но, если честно, Вася того стоит. *** Коридоры мягко окружают темнотой: днём свет не включают, экономят на электричестве. Мише вспоминается его первая сессия, которая была всего-то пару месяцев назад; он также шёл по тёмному коридору, надеялся не облажаться и отдавался страху совершенно всецело. В голове звенит напряжение, пульсирует огненный вихрь дурных мыслей. Руки потеют, как у третьеклассника, по хребту то и дело пробегает табун мурашек, противных до тошноты. Глупо, ситуация получается очень странная, и Миша надеется, что не испортит всё ещё больше. – …до завтра, Вась! Из грёбаного тридцатого кабинета выходит сияющий улыбкой во весь рот _тот самый_ третьекурсник, который, язвительно думает Миша, очень хорош в гармонии, а то как же, блять, а в чём он ещё хорош, это лощёный придурок?! – Миша, – цивильно улыбается _тот самый_, саркастично добавляет: – Как неожиданно тебя здесь видеть, надо же! Объявился, вот это да! – он бесцеремонно вторгается в личное пространство и в самое лицо шипит, обдавая неожиданной злостью: – И не надейся, что он с тобой будет, voilà! И, махнув на прощание холеной ручкой с до зубовного скрежета идеальным маникюром, он скрывается за поворотом, насвистывая какой-то дурацкий примитивный мотивчик. Поэтовский заходит в кабинет со стойким ощущением, что поднимается на Голгофу. – Забыл что? – безразлично спрашивает Вася, не отрываясь от перелистывания толстого нотного сборника. Его палец проводит по строчке, Кризалис удовлетворённо хмыкает, будто найдя что-то, и закрывает книгу – почему-то неимоверно важно, что это первый том «Хорошо темперированного клавира» – а почему, остаётся загадкой. Миша вцепляется взглядом в название, чтобы хоть на секунду отодвинуть подступающую панику, а потом… потом Вася замечает его. – О, это ты, – тихо говорит он с непонятной интонацией. – Привет, – неловко шепчет Поэтовский, и застывает в странной позе. Господи, как он раньше этого не замечал! Из полумрака кабинета вырисовывается васино лицо с неопределённым выражением, боковое зрение кусками выхватывает красный лакированный рояль, дурацкое красное сердце на стене, красные мелкие цветочки бегонии на подоконнике, что-то ещё на фоне пульсирует красным, и не понять, что… Миша не видит сейчас, но чувствует, что грязное месиво, вываливающееся из низких тяжёлых облаков, лишь ещё более яро залепляет дороги грязью, и древнее продуваемое ветром окно скомкано рассказывает о том, как нелепо выглядит чёрно-серый асфальт. Всё это плывёт в сознании будто мимо, не задерживаясь, но что до Миши точно доходит, так это ощущение лёгкого тепла, которое – оказывается – в васино отсутствие поглотилось в реке вины и сожаления. Какой же он кретин! Как можно было так крепко облажаться, блять, ну как… – Вась, прости меня, пожалуйста! – выпаливает Миша, не позволяя себе задуматься о том, что именно хочет сказать: пусть его сердце говорит само. А глупое сердце делает шаг навстречу, ещё один, ещё, и лишь когда взгляд почти вплотную упирается в ошарашенные васины глаза, оно позволяет себе затараторить сбивчивые объяснения: – Я не считаю так… то, что я сказал, это… мне просто было страшно, понимаешь? Ты мне, если честно… тоже… и это серьёзно, но ещё… – Миш, – перебивает Вася, осторожно кладя ладонь на чужое запястье. Взгляд у него такой… такой… полный надежды, что Миша судорожно выдыхает, надеясь, что успеет извиниться за всё, что наговорил раньше. – Я не сержусь, ты… ты не обязан любить меня в ответ, – Кризалис криво усмехается, явно через силу, и это оказывается последней каплей. Люблю тебя, ну же, это так просто. – На самом деле, я… Миша сглатывает, пересохшее горло дерёт маленькими иголочками, на периферии сознания бьются чужие, давние, болезненные слова, но он отбрасывает их решительно: Вася лучше, Вася не такой. Давай же, соберись! Поэтовский не осознаёт, как долго пялится в знакомые до боли глаза, кривые вертикальные шрамы прямо поверх глаз знакомо рассекают щёки, золотистые отблески слабого света из окна подсвечивают васино лицо так красиво и болезненно… – Я думаю, ты заслуживаешь знать, – наконец говорит Миша. Внутри всё почему-то успокаивается, паника затихает, и привычное тепло, что рядом с Кризалисом течёт по венам вместо крови, затапливает сознание. То, что они всё ещё так близко стоят – на грани вдоха – волнительно и приятно. – У меня были отношения всего один раз, и были они неудачными. Человек, с которым я встречался, он… не собирался ждать, пока я соглашусь перевести всё в горизонтальную плоскость. Он вообще не нуждался в моём согласии. Вот и всё. Если Кризалис не назовёт его странным или бракованным, это, конечно, будет номер! В груди неприятно давит, гудит тревогой, чёртова грязь за окном под яростным порывом ветра впечатывается в стекло, размазываясь по нему водянистыми комками. – Ты не виноват, что он такой мудак, – осторожно говорит Вася, тёплыми пальцами проводя по мишиной ладони. Почему-то то, что он смотрит снизу вверх из-за разницы в росте, умиляет до невероятности; от противоречивых эмоций внутри крутит неприятной каруселью, слишком всего много – от этого почти тошнит. – Значит, тебе просто было страшно, да? – шёпотом добавляет Кризалис, аккуратно вплетая пальцы в тонкие мишины – и это совсем срывает тормоза. Поэтовский хочет всё сделать красиво, и эстетично, боже, он же так любит сраную эстетику, даже в задрипанных панельках её находит, и в грязи, размазанной по старым стёклам, и в бесконечной боли под рёбрами. А сейчас всё испаряется куда-то, остаётся только сияющий мягкий взгляд, тепло чужой ладони и волнительно крохотное расстояние между лицами. И это странно успокаивает – Миша будто вмиг понимает, что говорить такое не страшно, не Васе, потому что его тепла хватит на них двоих. – Да, Вась, мне просто было страшно, и мне правда… мне жаль, что я вёл себя, как мудак… – Мишу будто тянет вперёд и вниз, так хочется стать ближе, совсем-совсем ближе, чтобы ни миллиметра не осталось, чтобы даже это крохотное расстояние вычеркнуть. – Но на самом деле я тебя… Ну же, давай, боже, это так просто! – …на самом деле я… люблю тебя, Вась. И ещё: – Но я пойму, если ты уже нет. И ещё: – Или если этот придурок-скрипач… – Миш, замолчи, а? – тихо просит Кризалис… …а потом поднимается на носочки и коротко целует Мишу, всего на секундочку прижимаясь к прохладным мягким губам. Вокруг всё застывает – между ударами сердца проходит, кажется, целая бесконечность. Миша выдыхает, прикрывая глаза, и позволяет миру выйти из странного слоу-мо и нестись с безумной скоростью, обволакивая их двоих пеленой запоздалого смущения и эйфории. Когда Вася отстраняется, напоследок оставив на покрасневших мишиных губах короткий нежный поцелуй, Поэтовский хочет заплакать. – Я не сказал тогда нормально, но я тебя… тоже люблю, – тихо-тихо бормочет Кризалис, лбом утыкаясь в мишино плечо и давая им обоим немного времени. Его пальцы крепче сжимают чужие, и Миша мягко поглаживает его запястье, обозначая своё присутствие. Он знает, что отвечать не нужно – им сейчас не до слов. У Васи тёплое прерывистое дыхание, тёплые руки и тёплый взгляд, и поцелуи теплее летнего солнца – холод у Миши внутри расступается. Подростковые драмы кончаются в день всех влюблённых, а из грязно-серых облаков, будто по велению волшебной палочки, начинает густыми белоснежными хлопьями падать мягкий пушистый снег – он скрывает под собой недавнюю грязь и слякоть и мягким покрывалом укутывает озябшее мишино сердце. ~