Снег и тепло

Поспект укрыт покрывалом тумана, Люди лениво листают прессу. А мы вторим аккордам пиано, Пока у бара готовят эспрессо. 30.02 «Звёзды в лужах» – Ты задержался на полчаса. Где был? Вопрос, заданный таким жёстким тоном, застаёт врасплох. Дима приваливается к двери спиной и едва заметно улыбается: по телу растекается усталость долгого дня, смешивается с чудесными запахами с кухни и беспокойством Валентина. – Директор нагрузила дурацкими отчётами, я оставил на завтра почти все, но два нужно было сегодня. Телефон ещё сел… прости, что задержался, – Дубин обнимает застывшего Валентина со спины, привстаёт на носочки, целует оголённую шею – по щекам мажут выбившиеся из высокого пучка прядки. Они молчат так какое-то время, Дима осторожно поглаживает напряжённое тело под руками, и Гашпаров медленно расслабляется, выдыхает длинно и наконец разворачивается в объятиях, чтобы заглянуть в глаза. – Дим, я придурок, извини, – тихо говорит он, выглядя виноватым. Обнимает в ответ и прижимает к себе, устраивая подбородок на белой макушке. – Веду себя как ревнивая жёнушка, самому тошно. – Ты о чём? – с искренним недоумением спрашивает Дима. Не выбирается из обнимающих рук, поэтому его дыхание щекотно ложится на валины ключицы. – Допрос тебе устроил, как идиот, хотя ты всего на полчаса задержался. Дубин вздыхает тяжело и нехотя отрывается от Валентина. Улыбается устало, но очень искренне, ладонью невесомо проходится по щеке, едва оглаживая прикосновением. Тусклая кухонная лампа желтит, придавая его коже нездоровый оттенок. – Валь, такое у тебя часто бывает, думаю, мы должны это обсудить, да? – тихо говорит Дубин, быстро целует приоткрытые губы и выбирается из кольца валиных рук. Его силуэт пропадает из жёлтого круга света, скрываясь в коридоре, и уже оттуда – эхо ванной плещется странными ассоциациями – доносится ещё: – Но, если что, меня всё устраивает, просто… думаю, я должен объяснить тебе, _почему_ меня всё устраивает. Вода плещется будто где-то далеко, Валентин почти её не слышит. В ушах неприятно мелькает белый шум, на железнодорожной станции гудит паровоз: это далеко, и тоскливый звук родом из безрадостного детства нагоняет ещё больше мрачных мыслей. Собственная грязь марает сердце тревогой, и Валентину хочется утонуть в самобичевании, но ещё больше, болезненно больше – узнать, где там Диму носит, какого чёрта он плещется в ванной так долго, если не собирался в душ?! Эта мелочь неожиданно выводит из себя, и Гашпаров, разозлившись на собственную дурость, хмурится, дышит старательно через нос, стараясь нормализовать дыхание. У каждого есть свои черти в омуте – но то, какие демоны водятся в его, кажется, должно пугать Диму до усрачки. – Ну что, я… Валь, всё хорошо? – обеспокоенно спрашивает Дубин, вернувшийся на кухню. Валентин медленно мотает головой, вокруг мешается всё подряд, в глазах плывёт – он рассеянно моргает, стараясь предотвратить обморочное состояние. Сердце заходится в бешеном ритме, кажется, симулируя пассажи шопеновских ноктюрнов – эта мысль почти невесомо касается растревоженного, гудящего ульем мозга, выбивая из колеи. Хочется рассмеяться. Красивые круги плавают под веками, димин голос звучит издалека, слов не разобрать: он эхом пульсирует в пустоте мыслей, отбиваясь от скользких поверхностей, и… Всё вокруг включается, будто по щелчку. И обеспокоенное лицо Димы где-то рядом, всё ещё гравюрно-несобранное, почему-то очень болезненное. Почему он сидит на полу, Валентин решает не обдумывать – к чёрту. Глупый, беги от меня, хочет сказать он, беги, пока я тебя не сожрал своим желанием знать всё. – Валь? Ты как? В глазах медленно проясняется, Валентин моргает раздражённо, злится, что дурацкие точки перед глазами не проходят быстрее. – Прости… – хрипит он, сам не узнавая своего голоса. Теперь – когда прояснилось – это заметно: как Дима бледен, как в свете жёлтой лампы дрожат его зрачки, как слиплись ресницы. Почему-то сейчас важны все неровности его кожи, и поры на аккуратном носу, и красное пятнышко у виска, и крохотный шрам рядом с левым уголком губ – будто на фото выкрутили резкость на максимум. Валентин понимает, что мозг подкидывает странные мысли, чтобы скорее прийти в себя, и беспомощность злит невероятно. – Я испугался за тебя, – дрожаще шепчет Дубин, ласково поглаживая валино лицо. Его губы в паре сантиметров, он напряжённо вглядывается в глаза (Гашпарову представить страшно, как погано он сейчас выглядит), но почему-то его не хочется поцеловать, как обычно: хочется извиниться и поговорить. – А должен был за себя бояться, – шепчет Валентин, очень надеясь, что по глазам Дима всё поймёт. Но тот то ли не видит, то ли старается не видеть; ведёт себя странно: уголок рта нервно дёргается, руки трясутся. – Не я свалился в обморок посреди кухни с нихуя, – непонятным тоном говорит Дима, брови светлые сходятся на переносице. Наверное, всё их прошлое друг без друга – большая ошибка, просто вселенная задумалась, моргнула, а потом поняла, что забыла сплести чьи-то жизни вместе. Но сейчас, в первый раз (возможно, в последний) (Валентин надеется на это) Гашпарову кажется, что ошибкой было всё то, что происходило после: после их встречи, после неловкого флирта, после долгих ночей и ленивых вечеров. Не бывает так – правда, не бывает, – чтобы люди совмещались так совершенно, даже в неправильном, даже в ненормальном. Это пугает. – Ты правда не понимаешь? – не выдерживает Валентин. Издалека ему вторит тревожный гудок паровоза, снова, и мысли вдруг тают и текут, сползают, как расплавленная жаром солнца смола. Такие же прозрачно-жёлтые, как свет кухонной лампы. Становится почти легко, и Валентин позволяет себе выговориться, под закрытыми веками всё ещё пляшут цветные узоры, как в детском дешёвом калейдоскопе. – У меня же, блять, постоянно желание тебя опекать. Мне жизненно необходимо знать о каждом твоём шаге, эта ёбаная гиперопека меня самого с ума сводит! Мне кажется, если я не буду знать, какой именно салат ты ел на обед, сколько у тебя вкладок на ноутбуке открыто, какого цвета твои, блять, трусы сегодня, даже во сколько минут ты проснулся… если я не буду знать, то просто, сука, взорвусь, испарюсь, и так… так нельзя, – в голове тихо-тихо гудит, тошнота возится неприятным комком на периферии. – Я больной, Дим, на всю голову. Ты просто не видишь. Дима гремит посудой, его шаркающие шаги наждачкой проезжаются по оголённым нервам. Потом опускается на пол рядом – прислоняется спиной к шкафчику, плечом касается плеча. В окно скребутся облезлые сырые ветки, обляпанные снежным мокрым месивом. – Сам ты ничего не видишь… ты всей картины не видишь, – тихо говорит Дубин, впихивая в руки горячую чашку. Валентин знает, что в ней чёрный тесс с лимоном, а в диминой – зелёный без сахара: это не кажется странным, что он может предугадать сорт чая в кружке по тому, как звучат димины шаги. Это кажется ненормальным. – Ты считаешь, что опекаешь меня слишком сильно, но… ты не замечал раньше, что если ты _не_ делаешь этого, то мне хуже? – голос у Димы ломкий, хрупкий, кажется, тронь пальцами беззащитную шею – и пульс замрёт испуганно. – Ты не замечал, что мне необходимо это… это всё? Чтобы ты волновался, если я долго мою руки… чтобы звонил, если задерживаюсь на десять минут? Чтобы каждый мой шаг был в твоих руках, в поле твоего зрения? – Это ненормально, – Валентин сводит густые брови к переносице и морщится: муторная тошнота подступает исподволь, желание выблевать внутренности слабыми отголосками носится в сознании. Это, кажется, хрень из головы – попытка хотя бы мысленно наказать себя за излишний интерес к диминой персоне. – Это из-за Игоря, да? Из-за того, что он – самое худшее в твоём прошлом, что он клал на тебя хер и вёл себя как ублюдок? Это… – Хватит, – жёстко обрывает Дубин и дёргает плечом. Такой тон у него – дело дрянь. Только сейчас Гашпарову не хочется его осаждать и успокаивать, хочется разосраться, хлопнуть дверью, ночь провести в дешёвом хостеле. Может, хоть так Дима наконец поймёт, что Валентин тот ещё мудак, может одумается, перехочет быть с ним, может… Может, после суток без Димы созреет желание повеситься. – Не смей так говорить, Валь, – умоляюще шепчет Дубин. Его бы убаюкать в ласковых объятиях, чтобы неровный круг жёлтого света не оттенял так сильно тоску в родных глазах. – Мне _правда_ необходима твоя забота, а Игорь… Я даже и не вспоминаю про Игоря… – Врёшь, – перебивает Гашпаров. Спина затекает, но менять позу нет сил. – Я слышу, как ты по ночам иногда плачешь… как дёргаешься, если сзади подойти, как в постели себя отпустить не можешь. Мне от этого больно, но я… я не знаю, как помочь. – Зато я знаю. В окно врезается колкий ветер, мокрый снег цепляется за стекло, как утопающий, гудок паровоза затихает километрами к северу. Жёлтая лампа долей секунды мигает, ошарашивая ускоренным сердечным ритмом. Всё кругом душит злые Димины слова. – Я хочу его убить. ~