Снег и тепло

– Олег, это тупо, – недовольно ворчит Серёжа, складывая руки на груди. Щурится недовольно, фырчит, всем видом стараясь показать, что жутко, ужасно презирает саму идею празднования дня святого Валентина. – Ничего не тупо, – назидательно возражает Волков. Он покачивается на верхней ступеньке стремянки – Кир снизу придерживает её, параллельно переписываясь с Саше: дурацкая улыбка сама собой растекается по его лицу. – Кир, подай молоток… Кир! Твою мать, отвлекись от своего Шуры! Макаров в ответ смотрит столько уничижительно, что на секунду Олег чувствует себя неловко, а потом оба прыскают со смеху: понятное дело, что от Шуры Макаров не отвлечётся в ближайшую вечность. Молоток подаётся, стремянка держится, дурацкие по мнению Разумовского сердечки и амурчики развешиваются по стенам от пола до потолка. *** – Это тебе, но это… в общем, не из-за четырнадцатого, а вообще, я тебя люблю просто так, и… – Серёжа отводит взгляд, тяжело вздыхает, а потом трясёт головой, отгоняя дурацкие мысли. – В общем, ты говорил, что давно такую хотел… Олег в недоумении смотрит на огромную энциклопедию о динозаврах. Он же о такой с детства мечтал! – Как ты только запомнил… – растроганно шепчет он, едва заметно улыбаясь, и осторожно забирает книгу из Серёжиных рук. Тот независимо пожимает плечами и выглядит совсем как подросток, смущённый и покрасневший. После лазания по стеллажам волосы у него растрёпаны, в совершенном беспорядке лежат на напряжённых плечах, и Олег только сейчас понимает, что безбожно пялится. – Спасибо, Серёж, правда, это… так круто, что ты помнишь о мелочах. Это очень приятно. Волков гладит кончиками пальцев твёрдую обложку, подушечками обводя дату издания – «2007» – и где только Разумовский откопал такой раритет! Сведения оттуда сто лет как устарели, Олег уверен на сто процентов, но это последнее, что его волнует: на эту обложку он в детстве молился, а проходя мимо витрин книжных магазинов пускал слюни на глянцевый дизайн. И – вот оно! Разглядывая книгу с лёгкой улыбкой, Олег совсем не замечает, как расслабляются плечи Серёжи, как он и сам начинает улыбаться, глядя на счастливого Волкова. – Профессионально исполняю детские мечты, – хмыкает он, аккуратно забирая книгу из чужих рук и притягивая Олега к себе и утыкаясь носом в его крепкую шею. Жмурится от удовольствия, когда Волков крепко обхватывает руками в ответ, оставляет в растрёпанных рыжих волосах лёгкие поцелуи. – У меня для тебя тоже есть маленький подарочек, солнце, – хмыкает вдруг Олег, немного отстраняясь. Взгляд у него такой хитрый, будто это он тут лис, а не Серёжа, руки гуляют по любимому фиолетовому свитеру. – И это не на четырнадцатое, кстати, – добавляет он, глядя, как прищурились подозрительно синие глаза. – Вообще-то сегодня день влюблённых в библиотеку, ты знал? – Серьёзно? – бормочет Разумовский удивлённо, нехотя выбираясь из ласковых объятий. – И что там? – нетерпеливо добавляет он, склоняя голову набок. Олег хихикает чуть слышно, глядя на его ребячество: вот всегда он так, ждёт подарков нетерпеливо, будто ему не под тридцать, а всего десять. – А вот ты его сам должен будешь найти, – подмигивает Олег, копируя интонации. Серёжа возмущённо распахивает глаза. – Волков! – Я, – отзывается тот, с весельем наблюдая как забегали синие глазки. – Давай, Серёж. – Да я его до ночи не найду, он же… о! Разумовский спешно слезает со стола, на котором сидел, и в пару секунд оказывается у окна, тут же начиная разглядывать аккуратное растение в небольшом узорчатом горшке – сразу понимает, судя по орнаменту, что консультировался Олег с Дагбаевым. Плющ красиво обвивает стойку, светло-розовое соцветие колышется на комнатном сквозняке. – Это хойя, – тихо звучит сзади голос Волкова. Он обнимает со спины Серёжу, целует открытую шею и шепчет в самое ухо: – Она приносит в дом гармонию и спокойствие… Я подумал, что любовь и страсть у нас уже есть, а вот расслабиться после тяжёлого рабочего дня никогда не помешает, так ведь? Серёжа трётся об олегову у щетинистую щёку и с улыбкой прикрывает глаза. Листья-сердечки будто подмигивают ему, заставляя невольно улыбнуться шире. – Она чудесная, Олеж, спасибо, – тихо говорит он, проводя пальцами по нежному соцветию. Цветок ласково льнёт к рукам, тёплое дыхание Волкова греет шею, и Разумовский позволяет себе расслабиться в его сильных руках, откидывая голову на плечо и почти мурлыча под ласковыми касаниями. *** Домой они вваливаются уже под вечер: завалы на работе никто не отменял. После почти месячного карантина библиотека нуждается в перестройке, развалившиеся книги шелестят разодранными страницами, и Серёжа каждодневно отдаётся любимому делу, на пару с Киром клея и зашивая старинные издания. Теперь же, едва переступив порог дома, Олег припадает к серёжиным губам, покрывает поцелуями заалевшие щёки, дрожащие ресницы, оставляет россыпь нежных касаний на едва заметных зимой веснушках. – Родной мой, хороший… – судорожно шепчет Олег, чувствуя холодные ладони, пробирающиеся под свитер. – Так люблю тебя, господи, если бы ты только знал… «Знаю!» – хочется сказать Серёже. Хочется, но под касаниями родных рук он может только измученно постанывать и ластиться к гуляющим по телу ладоням. – Но сначала я тебя накормлю, – вдруг серьёзно говорит Волков, глядя прямо в глаза. Серёжа хочет возразить, но урчащий живот говорит за него – и он покорно вздыхает. Ничего, после ужина успеет… …и оказывается прав. Чудесный ужин, за который Разумовский благодарит бесчисленными поцелуями, каким-то образом заканчивается сам собой, а Олега увлекают в спальню – почему-то сегодня хочется чего-то классического, спокойного. Серёжа стаскивает одежду с обоих, утягивает Волкова за собой в постель, мимоходом приглушая ночник и оставляя только мягкое неощутимое свечение, тёмными тенями ложащееся на красивое рельефное тело Олега. Абсолютное обожание светится в темноте его глаз, руки ласкают так бесконечно осторожно, что Серёжа почти плачет от удовольствия, пробирающегося в самое сердце. Олег целует расслабленные губы, а потом спускается короткими касаниями ниже. – Позволь мне позаботиться о тебе, любовь моя, – тихий шёпот мягким акцентом ложится на слух, щекочет где-то под сердцем, и Серёжу подбрасывает, стоит знакомым рукам с нажимом провести по бокам, едва ощутимо щекоча выступающие рёбра. Серёжа растекается под уверенными касаниями, длинные ресницы опускаются, ложатся на румянец щёк. Его выдох рвано слетает с губ, оставаясь дрожать в раскалённом воздухе спальни, мягкое свечение лампы окружает орелом. – Олеж, пожалуйста… – стонет Разумовский, выгибаясь навстречу чужим – родным – рукам, растворяясь в неге ласк. Олег не отвечает – только смотрит исподлобья так, что внизу живота скручивается тугой узел. Боже, как хорошо… Серёжа может лишь закусить губу, чтобы не напугать соседей вскриком, когда Олег опускается ртом на его член – чёрт-чёрт-чёрт, ну что же ты творишь, мелькает в голове! Но всё скрывается за прекрасным образом, стоит с трудом приоткрыть глаза: к пульсации в голове добавляется размытая картина… Губы Олега, растянутые вокруг его члена, смотрятся просто охуенно, совершенно на своём месте. Волков расслабляет горло, впуская до конца, широкими ладонями вдавливает бёдра в постель, не позволяя толкаться: знает, как Серёже нравится отдавать контроль. Он двигается сам, пуская по всему телу крохотные молнии, Разумовский не сдерживает короткого вскрика, жмурится крепко, до разноцветных кругов под веками. Так хочется подольше удержать это блаженство, продлить, но Олег, чувствуя его лучше него самого, ускоряет движения, а потом… Блять! Низко, глухо стонет, посылая вибрацию по всему телу, и Серёжа, изогнувшись немыслимой дугой, кончает в покорно принимающий рот, чувствуя, как Олег сглатывает и проводит языком по ставшему чувствительным члену. Олег отстраняется, на губах блестит слюна, и Серёжа несдержанно вздыхает, тянет его на себя, сцеловывает с родных губ собственный вкус, и это невероятным образом заставляет чувствовать себя ещё ближе к нему, ещё роднее… – Думаю, я должен отплатить тебе чем-нибудь приятным, правда, Олеж? – едва слышно шепчет Разумовский, рукой тянется ниже. Волков под дрожащей ладонью твёрдый, совсем на грани: несдержанно толкается, вжимает Серёжу в себя, цепляется руками за плечи, дрожаще хрипло стонет… Серёжа не может не думать о том, что его голос так дрожит после… боже, какой Олег горячий! Волков выдыхает сипло, замирает на секунду, а потом изливается в серёжину ладонь с тонким тихим всхлипом, до боли прикусывая его шею: Серёжа отстранённо думает, что наутро появится красная отметина, что будет приятно греть сознание чувством принадлежности. Олег обессиленно валится рядом, лениво покрывая смазанными поцелуями серёжины ключицы, ладонями гладит его бока, но не спускается ниже: они оба сегодня так устали, что второй заход не осилят. Разумовский на минуту отлепляется от разморённого тела, чтобы обтереть их обоих влажными салфетками – перспектива уснуть измазанным в их общей сперме ему явно не нравится. – Спасибо, милый, – мурлычет Серёжа, натягивая на них большое пуховое одеяло. Олег размазанно бормочет что-то в ответ, и Серёжа только усмехается, чувствуя, что язык у него не ворочается. Волков вздыхает глубоко, находит силы, чтобы отстраниться и в почти полной темноте благодарно заглянуть в голубые глаза. – Вообще, я не хотел делать этот день каким-то особенным, потому что с тобой каждый день особенный, – хрипло шепчет Олег, и каждый крохотный выдох щекочет серёжино плечо. – И мне не нужен какой-то один день, чтобы тебя любить, ты же знаешь? – Знаю, любовь моя, – растроганно отвечает Разумовский. Он не замечает, как сел его голос, как в глазах заблестела влага – он лишь видит, как размывается лицо Олега перед ним, и с тихим вздохом нежно касается его губ, вкладывая в поцелуй всё, что не получается сказать словами. И, если честно, слова им никогда и не были нужны.