Снег и тепло

Чырнадцатое февраля вызывает эмоции крайне противоречивые; Стикс их не хочет анализировать, это неприятно. Как-то так вышло, что они встречаются уже два года, но оба раза день святого Валентина пропадал – в первый раз Коцит заболел, было не до того, во второй – у Флегетона случилась внеплановая командировка. А теперь до четырнадцатого остаётся один день, и ничего, блять, не происходит. Лучше бы случилось, вот честное слово, думает Стикс. И ведь не свалить из дома – куда ему, не в хостел же, – и не переночевать у друзей. Конечно, они обо всём этом говорили тысячу раз, и в прошлые два года все трое уверенно заявляли, что будут праздновать с ним, но… то было _тогда_, а что есть _сейчас_ Стикс не знает. Вдруг они не захотят, когда дойдёт до дела? Вдруг попросят отправиться на день куда-то? После тяжёлого разговора про Игоря несколько недель назад они, вроде, всё выяснили: мол, любим тебя, да, и будем с тобой всю жизнь, и вообще… Но что-то покоя не давало. Наверное, говорить этого не стоит, думает Стикс, пока открывает рот, точно, блять, не стоит, но заткнуть самого себя не получается: – Я найду, где завтра переночевать, – говорит Стикс. Говорит, а потом уже не может заткнуться, потому что хочется получить подтверждение. Хочется, чтобы они уговорили, чтобы проявили внимание – и подарили ещё чуть-чуть тепла. Это очень эгоистично, думает Стикс, глядя на удивлённых возлюбленных, но внутри противно зудит. – Я думаю, что _на самом деле_ вы бы хотели отметить без меня, – говорит Стикс. Краснеет ушами и немного шеей, вздыхает глубоко и выпаливает: – Потому что, даже если вы говорите, что любите меня, я… не могу в это поверить. Мне постоянно кажется, что вы меня бросите. Странно, наверное, он должен был почувствовать облегчение после этих слов, но – как всегда – не ощущает ничего, кроме неподъёмного груза вины. Почему он просто не может не думать, что делает что-то не так? – А _ты_ как хочешь? – спокойно спрашивает Ахерон, откладывая, наконец, книгу. Он вообще самый спокойный из всех, и, кажется, понимает что-то такое, чего не видит больше никто. – _Ты_ хочешь завтра быть здесь, с нами? – Я говорил про вас, а не про себя, – тихо бубнит Стикс. Смотрит на свои длинные поджатые ноги, на бледную кожу рук, и – снова, блять, с-н-о-в-а – не может понять, что они в нём нашли. – И спрашивал про вас. – Ты идиот? – рычит Коцит, не выдержав. Он швыряет в раковину лопатку, которой переворачивал котлеты, и выглядит очень злым; оказывается вдруг совсем близко, смотрит в упор в глаза, не позволяет отвести взгляда. – Ты, сука, совсем идиот?! – Ну конечно, чуть что, так я идиот, – шипит Стикс неожиданно для себя раздражённо. Вскакивает, за плечи отодвигая опешившего Коцита, и направляется к двери. Ну и пожалуйста, ну и не нужно, ну и… сука. Нет, нужно, очень нужно, и с каждым шагом Стикс чувствует всё больше, что совершает ошибку, но остановиться не может. – Да какого хуя… – слышится сзади, а потом торопливые шаги – Флегетон, точно – нагоняют Стикса, когда он уже тянется к дверной ручке. Флегетон налетает сзади, шлёпает по ладони, дёргает на себя и заставляет наклониться, чтобы схватить за воротник футболки и проговорить в лицо: – Прекрати оскорблять нас таким отношением, мы себя не на помойке нашли, чтобы ты так к нам относился. И, кажется, теперь он не может заткнуться. – Мы, блять, как только умеем доказываем, что любим тебя, что дорожим тобой, а ты… – Флегетон отпускает Стикса, тонким пальчиком тычет в грудь, заставляя раплющиться спиной по двери, и шипит настоящей змейкой прямо в лицо (встаёт на носочки для этого) (Стикс старается отвлечься и не думать о том, как это очаровательно): – …ты постоянно закрываешься от нас и не можешь просто, сука, расслабиться и позволить себя любить. И ещё: – Как будто ты не знаешь, как нам было хуёво без тебя раньше. И ещё… – Как мы искали и не находили, и как нам было сначала тяжело доверяться кому-то после всего дерьма, которое сделал Игорь. И, наконец: – Почему мы можем довериться тебе, а ты нам – нет? Мы что, недостойны этого, блять?! Ого. Нихуя себе. Так вот оно что. Ага. Стикс смотрит ошарашенно, а потом обречённо вздыхает, неосознанно чувствуя, как тяжесть последних двух лет уходит, как ломается в сердце на осколки глупое недоверие к самым близким. Неожиданно для всех он тихо смеётся, обхватывает ладонью тонкое запястье и притягивает возмущённого Флегетона в объятия. – Простите, – виновато – но искренне – говорит он, тепло дыша в чужую макушку. – Я правда не знал, что вы тоже из-за этого переживаете. Больше не буду… точнее, буду… в смысле, доверять, и всё такое. Говорить подобное почему-то даже после двух лет всё ещё чуть-чуть неловко. Это странно, потому что в постели Стикса иногда не заткнуть (заткнуть) (если есть свободный член), а в простых вещах… Ахерон хмыкает, возвращаясь к книге, кажется, вообще не впечатлённый всей этой сценой. Поначалу его вселенский похуизм Стикса задевал, а потом он понял, что это очень хорошо, если в отношениях есть хотя бы один не теряющий рассудок – даже если один на всех четверых. – С тебя валентинки, – бубнит всё ещё обиженный Коцит. Он возвращается к шкворчащим на плите сковородке, что-то ворчит себе под нос о неблагодарных глупых змейках, которые несут хуйню, и шлёпает готовые котлеты на большую тарелку. – Я же не умею рисовать, – фыркает Стикс. Три пары глаз возмущённо уставляются на него, и он неосознанно улыбается, прижимая Флегетона ближе. – Да ладно, ладно, будут вам валентинки… Ахерон удовлетворённо вздыхает, подкручивая усы. Коцит пялится на него несколько секунд, а потом бросает лопатку и плетётся в коридор, чтобы влезть в объятия Стикса, плечом подвинув Флегетона. Стикс переглядывается с Ахероном и, кажется, постепенно начинает понимать это «что-то», чего другие не видят. Это наполняет спокойствием изнутри, и Стикс вдруг осознаёт, что больше не страшно, не ноет в сердце ничего, и всё, что он чувствует – это бесконечное тепло и уют – и думает о том, как же хорошо быть _дома_. ~