Снег и тепло

« Мне хочется любить и не бояться, Мне хочется забыть об этом сходу, Заклеить изнутри. Но сердце не простит такой измены » ▶️ Palina «Месяц» Сигарета шипит, тушась о чужое запястье – Костя смеётся, травка внутри больного тела работает как надо, уносит, возносит к небесам. Завтра ему будет плохо, он знает. Вечером Кирилл сказал, что больше между ними ничего не будет, и едва ли мог подобрать подходящие слова. – Понимаешь, Серёжа, он... он мне больше не нравится, я только сегодня понял, – Гречкин тогда отпил вино из высокого бокала, а Костя хлебнул виски прямо из горла – обожгло глотку, ну и славно. – Был вчера в библиотеке, видел там его, и... ничего, Кость, вообще ничего... Птицын знал, что однажды это случится. Пользоваться схожестью с братом он не считал зазорным, а вот о последствиях вспомнил только сейчас. – Похуй, – сказал Костя, отставляя в сторону бутылку. Помолчали. – Прощальная ночь? – хмыкнул он через время, и, будь Кирилл немного трезвее, услышал бы в его голосе то, чего не слышал раньше. Ночь была звёздная. Сквозь жалюзи рваными пятнами светила луна. Кирилл вырубился сразу после секса – видимо, алкоголь с травкой вперемешку сказались. По хорошему надо было бы разбудить его и свалить, но... Но Костя оказался слишком слаб. Сейчас не нужно даже притворяться спящим. Если Кирилл уже понял, что больше не чувствует к Серёже ничего, то есть ли шанс, что сегодня он был с Костей, а не со своими воспоминаниями? Есть ли шанс, что это повторится? Птицыну кажется, что сейчас – вот этой красивой, последней ночью – он ломается на куски. Костя не знает, что два дня назад также сломался ещё один человек. *** Удивительно, как схожи бывают самые разные люди. Как невообразимо близки истории, прожитые по-разному, сколько боли таится в объятых страхом сердцах. Дима и подумать не мог, что ему придётся проходить через это всё снова – и, тем более, не мог подумать, что ему придётся стать инициатором. – Два дня прошло... – едва слышно шепчет Дубин, хмурясь. За окном – так непривычно, неправильно – метёт майский снег. Колкие снежинки разбиваются о холодное стекло, ломают лучики в яростной схватке с ветром. Синяк на боку болит сильнее остальных. За стеной играют Чайковского – Дима узнаёт «Осеннюю песнь», узнаёт экспансию Волкова: никогда не может играть технично... Из задумчивости выбивает стук в дверь. – Дим, привет, от АнПалны, забирай весь этот хлам... Чёртов снег... Дубин медленно моргает, отгоняя тяжёлые, как пятитонные валуны, мысли. Средоточит взгляд на вошедшем – горькая ухмылка сама собой лезет на лицо. – Да, давай, – бесцветно отвечает он. – Костя, ты... чёрт... – Всё нормально? – почти формально интересуется Птицын. Нет, не нормально. Нормально было разве что в глубоком детстве, когда матушка плела из жёлтых одуванчиков пушистые венки, читала сказки на ночь, готовила вкусный суп на обед. Тогда было солнце, было тепло, было просто сказочно, и ничто не тревожило, кроме красивых бабочек-капустниц, белоснежным одеялом оседающих на траву. «Хочешь тебе поймаю вон ту, белую? На тебя похожа...» Только это воспоминание будет рядом, думает отрешённо Дима. Только забитая чернилами крепкая рука, взметнувшаяся к облакам, только порхающие на ветру растрёпанные синие волосы, звонкий смех, пролетевший над предгрозовым полем. Всё остальное временно. – ...Дима? Щелчок – и фантомно в голове зажигается свет. Дубин чувствует себя старым-старым компьютером, что включается медленно, со скрипом, неспешно прогружая каждую программу. – Прости, что ты спросил? Язык тяжело ворочается во рту; тихая секундная стрелка отзывается в голове глухим раздражением. Костя вздыхает. – Иди успокой своего Гашпарова, он всех заебал, – зло выплёвывает он, хлопая папкой документов о димин стол. Дубин вздрагивает, втягивая голову в плечи. – Припёрся бухой в шарагу, жалуется всем подряд, что ты его кинул, блять. Звон нарастает в голове, тяжестью наливаясь под костями черепа. Дима смотрит на Птицына растерянно, хлопает глазами, отгоняя чёрные мушки. Ёб твою мать, думает Дима, какого хера. – Если ты слышал, что мы расстались, то... – То иди нахуй, Дубин, слышишь?! – рычит Птицын, вмиг оказываясь нос к носу. – Только последний кретин может не ценить, что его любят, блять... Стрелка часов надрывно тикает, выдавливая из себя секунды. Звенит звук залопнутой двери. Что же так вывело Костю из себя, думает Дима? Почти наяву видится, как синяк на бедре синеет, это больно и неприятно, но – Дубин знает – так надо. Всё на своих местах, а Валя... Валя. – Твою мать... – шепчет Дима себе под нос. Укладывает гудящую голову на сложенные руки и старается не зареветь в голос. Волков за стеной перестаёт играть, и в уши забивается надсадное тиканье часов вперемешку с отчаянным гулом майского снегопада. «Смотри, там бабочки!» *** Дима мучается до ночи, не смея даже прикоснуться к телефону. Спать на кровати после всего произошедшего кажется ненормальным, а диван скрипит пружинами так, что соседи колотят по батарее. Поэтому Дима вытаскивает из шкафа старый тонкий матрас, валино любимое одеяло – специально заппятал подальше, чтобы не чувствовать родного запаха, – бросает это всё рядом с постелью на пол. Снизу вверх кровать выглядит странно; толстая ножка пузато-устойчиво стоит на полу, между простынёй и деревянной боковиной крохотный зазор, в котором живёт темнота. Одеяло на постели бугрится волнами: после ухода Игоря Дима так и не нашёл в себе сил коснуться кровати. За белоснежным пододеяльником, расцвеченным редкими красными пятнышками, Диме незримо чудится смотрящее на него дуло Макарова. Телефон в руке гаснет в третий раз – у Димы стоит блокировка экрана каждые полчаса, – а он так и не решается набрать вызубренный навсегда номер. Начинает светать. Навязчивое видение зациклилось в голове, записалось на подкорке, как заевшая пластинка. «Смотри, там бабочки!» Три дня назад Дима нашёл в себе силы только на то, чтобы открыть окна: сразу после этого тело подвело, оседая на пол безжизненной массой. Но до сих пор ему чудится фантомный запах алкоголя и навязчивое «тут, вот тут твоё место, только здесь, а больше – нигде, понял меня?». Дима верит, но Косте со стороны виднее (возможно, но сейчас неважно). Поэтому, когда тихий рассвет кроваво брызжет на спящую землю, и даже немного раньше, когда артериально-алое ещё только висит за горизонтом, Дима следует костиному совету. Почему-то он уверен, что трубку поднимут сразу же. – Слушаю, – хрипят сонно на том конце провода. Этот голос, мать твою, думает Дима, он бьёт под дых сильнее, чем нога Игоря, обтянутая массивным берцем. Дубин жмурится до рези в глазах, рукой давит на живот, игнорируя налившиеся синим гематомы. – Валь, пожалуйста... пожалуйста, приезжай. Сейчас. Гашпаров не спрашивает, то ли не хочет знать, то ли слишком больно слышать родной голос. Только смято бросает, что – да, буду, да, Дима, подожди немного, я скоро. «Гроза сейчас... Домой» Дима не знает, что будет говорить. Когда Валя приезжает – и полчаса не проходит, экран телефона с его улыбчивым лицом ещё не погас, – Дубин так и лежит на матрасе, на полу, боясь даже пошевелиться. Внутри него – чаша, до краёв полная боли, и расплескать нельзя ни капли, ведь тогда всё прольётся рекой, орошая бледные щёки. А так быть не должно, вся боль обязана остаться внутри. Потому что так правильно, потому что тут ей самое место. Дима не знает, что будет говорить. Но под дулом несуществующего Макарова, под взглядом давно ушедшего человека, давясь бесконечной болью, он шёпотом выговаривает самое важное. – Я изменил тебе. Тело болит, но – банально и обыденно – внутри болит сильнее. *** На другом конце города – Дима этого не может знать, но чувствует подспудно – Костя сидит в ванной, а из его руки выскальзывает пустая бутылка. ~