Снег и тепло

▶️ «Deicide» Crystal Castles « Day of deicide The deity will hear you pray For the final time Lay a sympathy bouquet » – Где ты был? Голос у Шуры, кажется, совсем спокойный. Он даже не отрывается от готовки – мастерски переворачивает на сковороде блинчик явно подсмотренным у Олега движением, – а лицо спокойное. Слишком спокойное. Поздний закат окрашивает погружённую в полумрак кухню в багрово-алый, разливает по столешнице и шкафчикам терпкое вино. Синицын в этой подсветке кажется диким, чужим, и Кир спешит отогнать наваждение. – Бегал, – язвит он, сбрасывая толстовку, и шипит от боли, когда рукава задевают разбитые костяшки. Он не понимает и сам, что его заставляет порой грубить Шуре – такому родному, тёплому. Дожидался его полгода, ещё столько же был рядом, а теперь... А теперь внутри густая вязкая тьма, облепившая кошмарами и страхами глупое юное сердце. Кошки явно дожидались второго хозяина – вот, облепили его ноги, потираются все разом, тихонько мурча. Лупа скрипуче мяукает, проезжаясь выгнутой спинкой по грязным спортивкам. Кир приседает на корточки с ними рядом, треплет по очереди каждую по мягким тельцам, а в груди колотится, рвётся наружу страшное, тёмное. – Прости, – тихо просит Макаров. – Я веду себя как кретин, я знаю, просто... Понимаешь... – Просто что? – твёрдый, почти холодный голос – совсем как алый закат. – Мы договаривались об этом. Если что-то не так, скажи мне. – Я не знаю, что не так, и мне... мне очень страшно. Постоянно. Я почти не сплю, Шур, и совсем не могу отделаться от этого дерьма, – Кир почти шепчет неосознанно поглаживая кошек обеими руками. Саша смотрит внимательно, этот взгляд пронзает, как лезвие, и от него не спрятаться. Всего на секунду Кир думает о том, чтобы посмотреть на него в ответ, но пересиливает себя: слишком много во взгляде Шуры сейчас, он уверен, и слишком мало, чтобы не взбеситься ещё больше. Руки ноют от саднящей боли, а кошечки, глупые маленькие кошечки, трутся о них, мурлыча, лижут ранки и тихонько мяукают, ругая хозяина. Перед ними хочется извиниться, но ещё больше перед Шурой, конечно. – Я боюсь, что однажды сорвусь на тебя, – тихо говорит Макаров. Синицын вдыхает глубоко, небесные прядки волос колышутся на лёгком сквозняке. Он уходит в кухню, оттуда зовёт кошек: оба уже выяснили, что, когда те покушают, начинают полностью игнорировать существование своих людей, укладываются в гостиной спать одной большой рыжей кучей и не придут, даже если приманить лакомством. – Мне кажется, ты забываешь о моём прошлом. Где-то далеко гудит поезд, протяжный унылый звук тонким слоем раздражения покрывает тьму внутри. – Когда я был мелким, мы жили рядом с железнодорожной станцией, – тихо говорит Кирилл. – Родители разрешали вкручивать только одну тусклую лампу на всю комнату, а ещё постоянно было холодно, даже в отопительный сезон мать открывала форточки. Не знаю, почему мне так важны были эти ощущения, когда на самом деле всё было намного хуже. Я до сих пор боюсь отца, это... это так странно. Я знаю, что он ничего мне не сделает, но эти кошмары, они... почти каждую ночь, и... мне бы так хотелось это прекратить. Сидеть на полу прохладно, необработанные костяшки щиплет – также щиплет, как под закрытыми веками. Будто песчаная буря решила заглянуть в гости и насыпать в глаза противной мелкой пыли. Саша усаживается рядом, пихает плечом, привлекая внимание. – Невесёлая атмосфера, – хмыкает он. Так приятно осознание того, что он не пытается обнять сейчас, думает Макаров. – А у меня отца не было... ну, ты итак знаешь. Мать с бабушкой срались, как шавки, денег никогда не было, так что мы жрали из кошелька сердобольной соседки. У неё был муж-инвалид, бесконечный кредит, дисплазия тазобедренного сустава и мы. Тоже своеобразная болезнь, знаешь. Из приоткрытой двери в кухню пробирается закатный свет, старается добраться до синих волос. Краем сознания Кирилл отмечает, что надо напомнить Шуре про отросшие корни. – Тебе тоже страшно? – испуганно интереснуется Макаров, растирая ладони друг об друга. Синицын в ответ смеётся так странно, что Кирилл сразу же жалеет своём вопросе. Копаться в чужих чувствах не хочется. – Помнишь, на нас тобой напали в подворотне? – Ага, ты ещё тыкал в чувака пистолетом, а потом объяснял мне, что ты не мент. – Не знаю, так ли ты это воспринимаешь, – пожимает плечами Шура. – Знаешь ли, такие вещи не проходят, никогда. Страх за себя постепенно становится отдалённым и вымученным, и кроме страха за любимого человека ничего не остаётся. Густая вязкая муть поднимается со дна за секунды, достаёт до горла, и Кирилл чувствует вдруг, что сейчас выблюет свои кишки, если не сделает что-нибудь. – Да почему! Ты! Ты должен бояться меня, разве нет?! – он вскакивает, обвинительно глядя на Синицына. Тот смотрит снизу вверх, даже не шевелясь, кажется на полу маленьким и хрупким, но страшно-сильным, что чёрная муть решает заявить свои права. – Я, блять, могу тебя сломать пополам, понимаешь?! Если... если я не смогу контролировать себя, что ты собираешься делать?! Если я тебя ударю! – Вперёд, – Шура равнодушно пожимает плечами, и взгляд у него слишком взрослый. – Я не шучу, попробуй. Должен же ты понять, что нихера у тебя не выйдет. Перед глазами у Кира встаёт кроваво-багровая пелена. Он смотрит в потолок, быстро-быстро моргая, сжимает-разжимает кулаки, и слушает-слушает-слушает, как панически колотится сердце, как пальцы зудят от желания вмазать Шуре по его спокойному лицу. – Прекрати, – шипит Макаров, щерясь, как озлобленный пёс. – Прекрати, блять! – А то что? – издевательски тянет Синицын. – Ты всё равно не сможешь, Кирюшенька. Его наглая ухмылка отпечаетывается на подкорке последним, что видит Кирилл, перед тем, как вспыхнувшее в грудной клетке бешенство вырывается наружу. Кажется, он замахивается, кажется, ссаженные костяшки впечатываются в стену в визгом. А потом всё меркнет на секунду, как будто его затягивает обморок. – Ну что, убедился? Голос раздаётся словно из-под толщи воды, издалека, перемежаясь с тревожным гудком паровоза на далёкой железнодорожной станции. Макаров себя осознаёт по кускам. Сначала понимает боль вывернутых назад плеч, зажатую в зубах ткань, крепкую хватку сильной руки в волосах. Постфактум – пол в опасной близости от носа, себя на коленях и чужую ногу в ботинке на шее. – Никогда не забывай о моём прошлом, – спокойно бросает Шура, и всё начинает отматываться назад: нога ступает на пол рядом со щекой, руки освобождаются из захвата, только плечи ноют остаточно, из зубов выдирают какую-то тряпку. Этого мгновения в полном захвате хватает, чтобы, даже освободившись, Кирилл остался в той же позе с болезненно вывернутыми руками, сгорбившись на полу. – Ну всё, всё, достаточно, – Шура хлопает несколько раз по плечу, и Макарова медленно отпускает. Он растерянно моргает, слушая родной голос, прорывающийся в сознание корявыми обрывками. Разгибается, медленно разминая шею, чувствует вдруг, как сильно болят разбитые руки. – Больше не дерись, Кирюш, – Шура говорит слишком мягко, от этого почти тошнит. – И не смей извиняться. – Хорошо, – опустошённо шепчет Кирилл. Его руки забирают, и он послушно их протягивает, словно под гипнозом. Словно он покорный пёс, которого хозяин заставил слушаться, резко одёрнув поводок-удавку. Словно на секунду отрубили воздух, стянули на шее петлю, и тело само решило подчиниться. По рукам течёт шипучая перекись, Кирилл даже не чувствует щипания, его атрофировало с головы до ног. Шура нежно гладит разбитые костяшки, целует запястье, ласково треплет по грязным растрёпанным волосам ладонью, испачканной в чужой крови. – Кнутом и пряником? – тихо спрашивает Макаров, улыбаясь уголком рта. Он вдруг чувствует, что его медленно отпускает. Темнота внутри неохотно разжимает когти, прячется в потаённых глубинах сознания, будто лавкрафтовские крысы в стенах. – Этика не имеет значения, если метод работает, – пожимает плечами Шура и берётся за бинты. – В армии мы так тренировали псов, чтобы они были послушными. Уж прости, но сейчас тебе это нужно. Он звучит убеждённо, и Кирилл не хочет с ним спорить, не имея ни одного аргумента против. Только сейчас пропадает из головы мерзкий звон, возвращаются цвета – алый теряется в коричнево-эйфелевом, синие волосы напротив падают на сильные шурины плечи красивым каскадом. – У тебя корни отросли, – Макаров на секунду наклоняется вперёд, не касаясь их, только вдыхая свежий мятный запах. От Синицына всегда пахнет готовностью и домом, такое странно-привычное сочетание. – Хочу уйти в родной цвет, – говорит тот задумчиво. Тонкие пальцы профессионально бинтуют разбитые руки Макарова, накладывая бинт идеально-ровно. Кириллу не хочется думать, сколько дерьма пришлось Шуре повидать, чтобы получить такой навык. Была ли у него необходимость бинтовать раненых? Или себя? Или безнадёжных, чья участь решена в любом случае? Кажется, есть вопросы, ответы на которые знать не нужно. В мягких волосах теряется грязный закатный лучик. Кирилл вглядывается в несколько сантиметров корней, улавливая мельчайшие оттенки. – Каштанка, – едва слышно шепчет он. – Как мы выяснили, псинка из нас двоих не я, – тут же хмыкает Синицын, напоследок целуя белоснежные бинты. От этого незатейливого жеста сердце стреляет сладкой болью – быть под чужим руководством оказывается вдруг очень волнительно. – Я не буду подавать лапу по команде, – бурчит себе под нос Макаров, так сильно – и так безуспешно – пытаясь спрятать странное ощущение поглубже внутрь. – И в мыслях не было, – тихо говорит Шура, и вдруг смотрит снизу вверх внимательно и очень серьёзно. – Но, надеюсь, «голос» не будет для тебя слишком сложной командой, когда я буду трахать тебя в наручниках? Это вопрос? Это вопрос, точно. Макаров моргает пару раз, осознавая сказанное. О. Ого. – Не будет, – скомкано бросает он, глядя в тёмные синие глаза. Он помнит из далёкого детства, что у грозового моря перед штормом такой же яркий мутный цвет. – Тогда иди в спальню. Шура поднимается молниеносно, тянет за волосы, заставляя встать следом. Он немного ниже, но так приятно давит на плечи его сила, что Кирилл чувствует себя готовым стоять на коленях перед ним. – Давай, детка, не заставляй меня ждать. Как быстро меняется его настроение... Словно морской бриз в пасмурный светлый день обвевает со всех сторон, оставляя растерянным на каменистом холодном пляже. Это сравнение ненадолго увлекает Кирилла, и он осознаёт себя только на кровати, уткнувшись лицом в подушку. На пробу дёргает руки – те крепко обхвачены железными наручниками без мягкой кожаной подкладки. – Ментовские? – с удивлением понимает он. – Тебе такие и нужны, – спокойно говорит Шура, шлепком заставляя встать на колени. Голову прижимает к постели: в такой беспомощной позиции Кирилл чувствует себя неожиданно хорошо, неожиданно... на своём месте. Вот тут, под родными умелыми руками, под настойчивым давлением. Наручники больно впиваются в запястья, если чуть сильнее дёрнуть руками, и это оказывает тоже очень приятно, особенно вместе с болью в разбитых руках, осторожно перевязанных бинтами. Из окна на постель падает последний солнечный луч – грязно-ржавый, с потугой в золото. Когда он скрывается, у Кирилла не остаётся ни одной причины держать глаза открытыми. Под веками пляшут тёмные пятна, пальцы Шуры внутри высекают багровые искры в облитом кровью сердце. Тёмное бешенство внутри сдаётся без боя, вместе с Макаровым старательно раздвигая ноги почти в шпагат перед своим новым хозяином. На секунду мелькает застарелое тёплое воспоминание – бесконечные горные снега, новогодняя ночь, бокалы красного, внимательный нежный взгляд, первый поцелуй, сцепленные пальцы, осторожные слова. Сейчас это кажется родным, но далёким. Сейчас Кириллу нужно совсем другое, но он отлично знает, что, когда ему понадобится, Синицын будет искренне нежным, и эта безоговорочная любовь кипятком ошпаривает бедное сердце. – Если будешь хорошим пёсиком, разрешу кончить, – всё также спокойно говорит Шура, и Макаров слышит, как он резко выдыхает, проводя членом между ягодиц. Приходится крепко зажмурить глаза, чтобы ожидание было не таким томительно-палящим. Шура входит медленно, плавно, и, почти целиком оказавшись внутри, тянет за волосы, заставляя поднять в воздух лицо, свободная рука дёргает цепочку наручников, отчего плечи на миг простреливает болью. Кирилл чувствует, как костяшки кровят под бинтами, наверное, на них уже проступили алые пятна... Это неожиданно лупит по мозгам, словно плетью, и Макаров судорожно выдыхает, представляя себя со спины со скованными руками, замотанными в бинты кистями, с красивыми кляксами крови на них. Господи, он завидует сам себе, прогибаясь сильнее, колени разъезжаются по постели так широко, что суставы приятно ноют от лёгкой боли. Хочется сильнее, больнее, больше. Шура резко дёргает на себя за наручники, посылая по телу дискомфорт, словно глоток свежего воздуха, чётко командует: – Голос. И Кир послушно стонет, отдаваясь его сильным рукам, а темнота в груди сворачивается в урчащий мягкий комок, до поры до времени обещая не бунтовать. ~