Снег и тепло

4:04. Кирилл поворачивается на другой бок – Саша во сне забавно слюнявит уголок подушки, по-собственнически перекинув сильную руку через талию Макарова. Кошки с началом холодов по ночам стали заползать на постель и пробираться под одеяло, так что под боком теперь урчит колыхающееся рыжее море. На пальцах остаётся чужое тепло, когда Кирилл осторожно снимает с себя сашину руку, мягко отодвигает кошачье месиво, подложив всю троицу Синицыну под бок. Он смотрит долго-долго в незашторенное окно: здание напротив (вроде, суд?) сонно светит одним рыжим окном – кругом здания блевотно-белые сумерки. Когда всё стало так тяжело и страшно? Кирилл отлично помнит прошлую зиму – наивная влюблённость, поцелуи в домике среди гор, задорный смех. Теперь у Кирилла в груди то ли чёрная дыра, то ли чёрная муть: от неё страшно, жутко, хочется убежать и спрятаться. На кухне откровенно холодно, босые ступни будто шагают по ледяному катку, по обнажённому телу скачут табунами неприятные мурашки. Кирилл выпивает залпом три стакана ледяной воды, ждёт пару минут и идёт отлить. Кухонное окно мгновенно запотевает от дыхания. Неторопливые, густые, как мёд с пасеки, мысли ворочаются в голове, вороша воспоминания. Сколько раз – сколько десятков раз – он не спал вот так почти всю ночь, бездумно слоняясь по прозябшей квартире? Почему так странно и противоестественно будить Сашу, чтобы рассказать о своих тяжёлых, стокиллограмовых будто бы снах? Когда они начали отдаляться друг от друга? И начали ли, или это очередной облечённый в плоть страх больного сознания? От этого бреда хочется плакать, безысходность накрывает тёплым одеялом удушья, Кирилл мечтает разрыдаться, но в груди лёгкий смех давит слёзы, щекоча глотку невыплаканным. – Опять не спишь. Макаров с громким хриплым выдохом оборачивается. Шурино бледное лицо в проёме совсем не выглядит сонным – как давно он тут стоит? Кирилл тупо кивает, не в силах сказать ни слова: в грудине наливается комок желчи-слизи-темноты, заставляет задыхаться. Сердце заходится бешеным ритмом, Макаров вцепляется в своё бедро, прямо поверх оставленных шурой в порыве яростной страсти синячков. – Что такое? Кирюш? Голос слышится почти издалека, в ушах лёгкий-лёгкий, навязчиво-игривый белый шум. Кирилл хватает ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба, голову кружит упругая карусель – звоном фанфар отдаётся вдалеке детский смех, детский плач, детские возгласы: «хочу сладкую вату! хочу! хочу! пап, купи!». Ещё дальше в сознании всплывает абсурдная мысль, чёрным мазком кисти импрессиониста-бунтаря – это его собственный детский голос. И он отлично помнит, что было дальше, и от этого хочется сбежать, скрыться в бомбоубежище. – Кирюш, дыши, ну же, родной... Знакомый голос сейчас кажется неважным, но здесь, в воспоминаниях, белым шумом накрывает такая тревога, что дышать совсем не получается. Руки немеют, собственное бедро под судорожно сжатыми пальцами ощущается издалека, едва-едва. За это хочется перед Сашей извиниться... Саша, вот что важно! С тихим щелчком вакханалия звуков в голове схлопывается, и вместо неё остаётся звенящая пустая тишина. Отпускает мгновенно: от утопленника отвязывается пудовый камень, и он торпедой взмывает к водной глади, к глотку свежести. Воздух, и правда, будто бы жидкий, ледяной, вливается в глотку живительным потоком. Кирилл медленно моргает пару минут, чувствуя себя пробежавшим марафон, сжимает-разжимает кулаки – в пальцы медленно возвращается чувствительность. Только теперь он понимает, что дышит на счёт – выдох, выдох, вот так, ещё разок, вдох, выдох, – спокойный внешне шурин голос помогает вытащить себя за волосы из болота, словно он чёртов Мюнхгаузен. – Какого чёрта... Собственный голос хриплый, как наждачка, каждый жадный вдох поселяется в груди долгожданным облегчением. Шура гладит задеревеневшие ладони, успокаивая нервную дрожь, и смотрит чересчур внимательно. – Ничего критичного, просто паническая атака, – говорит он с совсем непонятной интонацией. Больной бледный свет пасмурных утренних сумерек ложится на его лицо нездоровыми тенями, отросшие прилично тёмные корни причудливо сочетаются со смуглой кожей. Шура на миг прикрывает глаза, выдыхая через рот, и спрашивает: – Что происходит? Я не понимаю тебя, – признаётся он. – Я думал... нет, мы оба думали, что дело в твоей агрессии, и что её удаётся вымещать через секс. Но ты всё ещё не спишь по ночам, ловишь панички и зависаешь посреди дня. А потом идёшь пиздиться за гаражи. Он с осторожным намёком проходится по сбитым напрочь костяшкам – в последние недели они не заживают даже, и боль руках становится почти привычной. – Я... я не знаю, правда, – беспомощно шепчет Макаров. – Сначала мне кажется, что это из-за отца, потому что он снится мне в кошмарах... Иногда... иногда я думаю, что больше не влюблён в тебя, и это делает мне больно, – тихо признаётся Кирилл. Сжимает шурины руки, будто тот может сию секунду сбежать, чувствует в груди горячий болезненный ком слёз. – Мне кажется, что я не имею права на всё это. Я никогда не был лучшим, и не буду, а сейчас... сейчас я позволяю себе чувствовать, как влюблённость в тебя становится любовью, и мне... мне очень страшно, – Кирилл всхлипывает, не сдержавшись, глаза жмурит крепко-крепко, шурины ладони в его сжатых пальцах подрагивают – совсем как тогда, зимой, когда они сидели в кафешке после нападения, и Шура рассказывал Кириллу о своём прошлом: это, кажется, было далеко в другой жизни. – Мне всегда говорили, что я не должен прыгать выше головы, у меня... у отца дома было всегда холодно, а ещё знаешь, этот дебильный гудок поезда, – не к месту вспоминает Макаров. – Гудел, блять, и это... не знаю, это вымораживает пиздецки. А теперь я давно свалил от отца, но по-прежнему очень его боюсь... и он, знаешь? – Кирилл нервно усмехается. – Это глупо, но я на каждый праздник просил его купить сладкую вату, а он не покупал. В гулкой холодной тишине Кирилл слышит своё неровное сердцебиение, отдалённый детский плач, и где-то – ещё глубже той жуткой темноты – что-то новое, словно ало-зелёный рассвет после долгой полярной ночи. Это так пугает, что Макаров старается об этом не думать. – Блять, детка... – Шура смотрит почти беспомощно, едва заметно снизу вверх, и в его глазах Кирилл видит страх – за него – и много-много бесконечной заботы. – Малыш, я и не знал, что всё так серьёзно. Ты можешь со мной спорить, но... – он крепко сжимает чужие холодные пальцы, растирая их до мягкого тепла. – Мы запишем тебя к хорошему психологу, обязательно. Я могу только любить тебя и заботиться, но помочь с проблемами в голове – вряд ли, я ведь не профессионал. Но не волнуйся, я буду рядом, – тут же добавляет он с вымученной улыбкой. – Я каждую минуту буду рядом, ни за что не оставлю тебя одного, и... и знаешь что? В парке всё ещё продают сладкую вату. Мы сходим туда завтра, и я куплю тебе столько, сколько ты захочешь. Кирилл тихо усмехается сквозь неясную пелену слёз, и только сейчас понимает одну вещь. – А ты почему проснулся? – Кирилл отнимает ладонь от ласкающей крепкой руки, чтобы стереть с лица влагу. – Обычно ты не просыпаешься, если я встаю. – Просто плохой сон, – отмахивается Синицын, и на секунду в его глазах мелькает бездна ужаса, заглянуть в которую Кириллу страшно. – Просто плохой сон? – подозрительно щурится Макаров, поджав губы. – Ну ладно... За окном светает, всё мягче белеет рассвет на далёком, скрытом монотонными панельками горизонте. Эфемерный гудок поезда где-то вдалеке тянет свою унылую песню, но больше не тревожит: на сегодня Кириллу было слишком много боли, будто бы выработалось к ней временное привыкание. Тяжёлым колючим месивом ощущается вина перед Шурой – тот ведь прошёл через ад, каждодневная мясорубка и шрамы на всём теле не могли не оставить следов. Как он мог так увлечься своими глупыми переживаниями, что за ними не заметил, что происходит с его любимым человеком? Кирилл клянётся себе, что завтра же поговорит с ним серьёзно, и что к психологу они пойдут вместе, и... ...и пушитое кошачье море, тёплая сильная рука на талии, и Шура, который мусолит уголок подушки во сне. Кирилл закрывает глаза, медленно выдыхая, расслабляет постепенно всё тело и отбрасывает на завтра тяжёлые вязкие мысли. В доме гробовая тишина, под одеялом мурлычаще-тепло, а в груди, кажется, сильнее и сильнее разгорается зарево рассвета. Может быть, для них обоих ещё есть шанс, засыпая, думает Кирилл, и, если это так, то на этот раз он постарается сделать всё правильно. ~