Однажды летом в Нью-Йорке

      Солнце неиронично слепило, подсвечивая аккуратно выстриженный газон. Над газоном тем, будто по линейке выверенные, аккуратными рядами лежали гранитные плиты с равнодушно надписанными на них именами и годами жизни. Прикрывая ребром ладони глаза, он смотрел на влажноватые комья земли, что так и падали на крышку безмолвного ящика, которому суждено было в той земле и остаться.       Вместе с тем маленькие пальчики невнятно и неловко тормошили рукав неудобного костюма.       — Вот и всё? — полным песка голосом выдохнул мальчишка, не поднимая глаз и боясь разжать руки.       — Да. Вот и всё, — опуская небольшой букетик ландышей на образовавшийся холм, отвечал мужчина.       Он отвечал, смаргивая остроту с глаз, и никак не мог осознать: а что же пошло не так?       Как же это возможно? Вчера — изумительно смеющаяся — она целовала его в щёку, жалуясь, что борода — это отвратительно. И вообще — колется! Да, вчера. Это «вчера» было три года назад.       Три года. Не верится — три! Вот она сидит, вся такая длинноногая и до безумия красивая, вот он опускается на свободное кресло в небольшой кофейне, приветственно кивая и небрежно расстёгивая пуговицу пиджака, а она мило улыбается. И в жизни ещё лучше, чем на фото в не таком уж, как оказалось, дурацком тиндере. Правда, как выяснилось чуть позже, она слегка приукрасила свой возраст, лет эдак на восемь в меньшую сторону. Но глядя в янтарные глаза и глупо улыбаясь в такт её смеху — думалось: это всё неважно. И что два сына есть неважно. Вообще ничего не важно, честно говоря.       — Ко-ольт, — подначивая пацана, тянул он, незаметно оглаживая её по бедру. — Поступил ли?       — Поступил! — радостно восклицал парень, что в силу и возраста и понимания игнорировал неловкие заигрывания со своей матерью. — Уезжаю летом.       — Вот как… — подпёр рукой щёку. — А…       — Мама, уйди! — Фалько влетел на кухню и по-детски строго гаркнул, одну руку пряча за спиной.       — Мужчины! — всплеснула руками она, подмигивая и делая вид, что не замечает криво спрятанный за спиной букетик.       — Подари это ей, — стоило матери покинуть кухню, Фалько подлетел вплотную, шурша на ухо. — Вот, держи! — гордо выпрямил руку он. — Сам собрал! — жизнью побитые ландыши ткнулись почти в нос, и тут же заговорщицкий голос поведомил: — Девочки любят цветы. А мама… тоже девочка.       Тогда он еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Но кулёк цветочков взял. И колечко в него вложил.       А земля так и топорщится уродливым бугром, и кажется, накрапывает дождь. Он что же, герой какой-то дешёвой мелодрамы? Да избавьте боги.       Он помнил день их свадьбы очень хорошо. Ну точнее, он помнил только её в искрящемся платье. Боги! — она даже утирала слезу. Прекрасно помнил, как весь вечер не мог отвести глаз.       Помнил и как незаметно для самого себя прикипел к её детям. Особенно, опосля того, как врач, покачивая головой, сообщил, что своих ему иметь не судьба. А он в общем-то не шибко и хотел. И этих пацанов вполне хватало. А за родственные узы, так уж вышло, Зик Йегер никогда и не хватался.       Отец-то Зика бросил ещё совсем ребёнком, уехав в Штаты на работу, да так и не вернувшись. А через много-много лет, Бог знает, как и откуда, его нашёл брат, что, надо сказать, у него имелся. Нашёл он Зика с безрадостной новостью — отец помер. Зик тогда равнодушно дёрнул плечами, самому себе боясь признать, что на кончике языка паскудно загорчило. И, ведомый то ли любопытством от встречи с внезапно объявившимся братом, то ли той самой незваной горечью, полетел на другой континет. И надо ж было так облажаться.       Контролировать свой язык Зику ещё с самого детства давалось с трудом. Сболтнуть лишнего, ненароком поддеть, а то и обидеть — о, это всегда пожалуйста. Знал Зик, всегда догадывался — рано ли, поздно ли — аукнется ему та болтливость. Вот как-то, правда, в этот раз она аукнулась ему весьма неудачно.       Тот казус случился с год назад. Задержавшись в городе после похорон, было решено попытаться познакомиться с братцем. Эрен поначалу неуверенно, но всё ж на контакт пошёл. Парнем он оказался славным — весёлый, может, в чём-то слишком эмоциональный, но то в силу ещё довольно юного возраста, думалось Зику. А уж явный плюс, что на горе-папашу совсем не похож.       Правда, вот и смерть отца Эрен переживал тяжелее. Гораздо, гораздо тяжелее, чем Зик. Его девушка, с лицом столь серьёзным, что лишнее слово и не сдобровать никому, ни на шаг не отходила от Йегера-младшего.       И матушка у Эрена была славная. Карла. Красивая и трагично скорбящая по рано ушедшему супругу.       Любимый сын — молод, весьма хорош собой, с великолепным образованием, окруженный друзьями и семьей, а Зик… А Зик смотрел на всё это и что-то в душе нехорошо свербело и тянуло. Вся обида на отца, за то, что бросил, за то, что мать рано скончалась от болезни, побудив, верно, самого заняться медициной, негласно ступая по стопам батеньки. Всё, что молчало многие годы, волной гнева выплеснулось на голову ничего непонимающего Эрена. Прямо на вечере, когда тот позвал познакомить с друзьями. Прямо перед всеми. Глупое оправдание самому себе — хотя бы от факта выпитой бутылки виски.       С чего он тогда вообще так взъелся? Даже и помнилось уже с трудом. То ли от вида счастливых улыбающихся лиц на фотографиях, что щедро украшали белесые стены небольшой квартирки в районе Нью-Йорка, название которого Зик запомнить не потрудился. То ли от того, что Эрен одну из тех фото крутил в руках, украдкой утирая глаза, пока Микаса мягко поглаживала его по плечу, то ли… то ли от того, что…       — Эрен, не расстраивайся ты так. Папаша наш был тот ещё козлина, — вырвалось у него.       От того…       — Удивлён, что он тебя не бросил, честно сказать. От нас-то с матерью свинтил, как только мне исполнилось семь, — наблюдая, как хмурит брови Эрен, продолжал Зик.       Того что…       — Да, в общем-то, скажу честно, — игнорируя потемневший взгляд Микасы, скривил он губы, сам удивляясь тому яду, что сочился с его голоса, — он и как папаша был то ещё дерьмо.       От того что… да почему у Эрена всё, а ему — Зику — ничего?!       — Безразличный ко всему лгун. Уверен, он и тебя в чём-то обманул, — Зик пожал плечами, не замечая, как кулаки Эрена сжались, а губы сомкнулись единой нитью. — Тот ещё манипулятор был. Надеюсь, — он задумчиво почесал бороду, — ты характером пошёл в мать. Не кинешь же свою девчонку? — заткнись, Зик, просто замолчи, зачем ты всё это говоришь. — А то вон, от тебя ни на шаг не отходит, — он посмотрел прямо в глаза братца, что горели недобрым огнём. — Чисто собачонка на привязи.       «Какое же ты мелочное говно, Зик», — кричало собственное сознание, когда кто-то резко хватанул его со спины за шиворот.       Нетрезво покачувшись, он плюхнулся на пятую точку, откашливаясь и слепо шаря в поисках слетевших очков. Неприятно. Но отрезвило знатно. И в миг жаркая волна стыда прокатилась по позвоночнику. На мальчонку кинулся… В душной тишине нащупав дужки, он наконец водрузил их на нос, бегло отметив треснувшее стекло и прямо столкнулся со стальным взглядом напротив. Эрен же так и остался на месте, с трудом сдерживаемый Микасой.       — Это что ещё за коротыш… — он не успел договорить, как человек склонился, одной рукой приподнимая за грудки.       — Ещё одно слово в сторону моей сестры — я от тебя мокрого места не оставлю, — говорил он тихо, но угрожающе столь, что Зику отчего-то поверилось. — Проваливай отсюда, — он потянул носом, тут же брезгливо морщась и разжимая пальцы. — Мерзость.       Зик тогда, конечно же, тотчас ретировался. Проспавшись и с утреца стоя у зеркала, то и дело тихо ругаясь от тянущей похмельной боли, он внутренне весь горел. Злился бесконечно. На себя, великовозрастного ребёнка, что умудрился совершенно глупо обидеться на молодого ещё пацана, банально расстроенного, на минуточку, смертью отца.       Тяжело вздохнув и стараясь не морщиться, позвонил ей и кратко обрисовал ситуацию. И тут же получил такую головомойку, что неловко покраснел, стыдясь всё сильнее и сильнее.       — Иди и извинись. Возьми уже себя в руки, Зик, — холодно бросила она в трубку перед тем, как оборвать вызов.       Сгорбив плечи и натужно дыша, он отправил Эрену сообщение, мол, перетереть бы. И гипнотизировал экран, ожидая «пошёл ты», «урод», «мразь», чего угодно, кроме: «Хорошо. Приходи, я сегодня дома».       — Какой же ты кретин, Зик, — устало утыкаясь лбом в край телефона, пробормотал себе под нос.       Да, всё же Эрен хороший человек. Выслушал, исподлобья зыркая и изредка кивая, и, секундой помолчав, громко выдохнул под недовольный взгляд Микасы. Простил. И даже больше не припоминал ни разу.       И вот совсем недавно прислал приглашение на свадьбу.       — Братец мой жениться надумал, — мягко целуя её в висок, пробубнил Зик. — Поедем в Штаты? Возьмём отпуск, — руки скользнули под растянутую домашнюю майку. — Отдохнём заодно…       Само собой, она согласилась. И следующим утром поехала в аэропорт, забрать домой вернувшегося на лето Кольта. И… и…       — Пойдём, Фалько, — с трудом отводя взгляд от могилы, в которую, казалось, вместе с ней уложили и его самого, позвал Зик. — Нам пора.       — Да, пора, — прошелестел тот, хмуро глядя себе под ноги.

***

      Музыка гремела так, что думалось: сейчас-то барабанные перепонки и лопнут.       — Не мог найти места потише? — даже не пытаясь перекричать гвалт, проворчала себе под нос Энни, раздражённо глядя на пьющего, уже третий или даже четвёртый коктейль Берта.       Вот чёрт её дёрнул поддаться на этот умоляющий взгляд и потащиться в клуб. Якобы Райнер приехал на пару дней, а потом кто ж знает, когда вернётся в следующий раз, а ещё, кстати, будет Марсель с братом и даже Пик сможет вырваться с работы. Демонстративно закатив глаза, Энни согласилась. Как обычно умолчав, что увидеть друзей, с коими в глубоком детстве каждое лето проводили в лагере скаутов, — была рада неимоверно.       Потянув трубочку, расстроено вздохнула — на дне стакана лишь подтаявший лёд. Лениво подпирая рукой подбородок, она оглядела друзей: н-да. Пик и вовсе сопит, распластавшись на Порко, Райнер что-то упорно и чрезмерно эмоционально внушает Берту, а Марсель… Да сгинул куда-то, никто и не заметил.       Медленно моргнув и показательно тяжко вздохнув, на что, к сожалению, никто и внимания не обратил, Энни направилась к барной стойке, старательно распихивая веселящуюся толпу локтями.       — Эй! Мистер! — махнула она бармену, но тот и бровью на зов не повёл.       Недовольно поджав губы, она уже было развернулась, пытаясь двинуться к другому концу бара, как время будто бы замедлилось. Но как же часто Энни потом тот момент вспоминала, криво усмехаясь… Кажется, кто-то ненароком толкнул в спину локтём, отчего она, по всем ведомым законам физики, полетела вперёд и под смешливое «Простите!», чуть ли не упала грудью на подхватившего за локти парня. Её-то он поймал… А вот коктейль в руках не удержал.       — Мисс! Простите, мисс! Боже, как неловко, — тараторили над ухом, и перед её лицом тут же замельтешили салфетки, в попытке стереть сладкую жижу, что уже вовсю расползалась цветастым пятном по груди и свободной футболке. Само собой — белой.       — Ой, да прекрати уже! — хлопнула она по ладоням парня, отшатываясь назад; толкнувший уже смутной тенью растворился в толпе. Хмуро оглядывая себя и чувствуя неприятную липкость на ключицах, ей — ох, как его хотелось! — ругаться. А ещё сильнее — дать бы растяпе оплеуху, дабы неповадно было. — У тебя что руки из ж…       А потом, подняв голову, резко замолчала. Прозрачно-голубые глаза виновато смотрели на неё, а одна рука сжимала ныне пустой бокал, тогда как вторая всё еще жамкала салфетки. Светлые (даже в темноте клуба видно насколько!) волосы зачёсаны назад, а его глаза… они почти из глазниц от ужаса содеянного выпали, такие были круглые.       — С тебя выпивка, — стряхнув морок, выдавила она, нагоняя на лицо привычную ленивую тоску.       И с трудом отвела глаза с возвышавшегося над ней юноши. Который, однако, тут же закивал, приговаривая: «Вы постойте, минуту, я сейчас», — и юркнул в самую середину толпы.       Ей, с одной строны, и крикнуть бы. Мол, да пошутила, хватит, не нужно. А с другой… Взгляд метнулся к столику с друзьями. Пухлые губы Пик сонно причмокнули, а Райнер всё так и продолжал что-то доказывать пялющему в пустоту Берту. Н-да, с этой компании уже никакого веселья не получишь; шея непрошенно повернула голову в сторону ушедшего блондинчика.       — Возьми, пожалуйста, — смущаясь, протянул он бокал. — Прости, мне пра…       — Бывает, забудь, — отмахнулась она, прерывая череду нелепых извинений. — Ты здесь с кем-то? — пробежав глазами по залу, поинтересовалась Энни.       — Я… — он оглянулся, будто бы ловя кого-то взглядом и тут же расплываясь в улыбке: — Меня взяли на работу, в общем. Друзья позвали отметить, — он кивнул головой куда-то в центр зала. — А ты?       — С друзьями, — коротко отвечала и приблизила к себе принесённый бокал: — Что это?       — А? — парень замешкался. — Я взял на свой вкус.       — Отвратный вкус, — сухо резюмировала она, активно потрясая рукой в воздухе, наконец добиваясь внимания бармена. — Текила, — кричит, демонстрируя четыре пальца и протягивая телефон для оплаты.       Бармен хитро улыбнулся, тут же выставляя стопки. Подмигнул парню, плеская жидкости и выкладывая лайм.       — За ваше знакомство? — грудью почти ложась на стойку, тянет он.       — Вроде того, — отвечает Энни, пальцами обхватывая холодноватое стекло. — Что сидишь? — внимательно смотрит на растерявшегося паренька, что аж губёхи сцепил, взгляда не отрывая от бармена. — Ну?       Тот ещё раз зыркнул на посмеивающего бармена, протягивая руку к стопке.       — Я провинился, так что пойду на уступку, — улыбнулся он, глядя своими честными глазами и опрокидывая в горло шот, отчего тут же сморщился так, будто съел целый лимон. — Так ты просто с друзьями?       — А что? — отодвигая пустую стопку, спрашивает Энни.       — Я наблюдал за тобой, — её бровь тут же стремится вверх, на что парень конфузится, покрываясь румянцем. — Ну… то есть… В общем, ты не выглядела счастливой весь вечер.       — Сталкер, значит, — кивает она в такт своим мыслям, — познакомиться, что ли, хотел? — и смотрит в упор.       Тот немного закашливается, бегая глазами, как вдруг, будто решив что-то про себя, поднимает в этот раз невероятно спокойный прямой взор, вынуждая в этот раз смущённо моргать уже Энни, потом спокойно говорит:       — Да, хотел. Ты выглядела грустной. А ещё ты очень красивая.       Энни озадаченно всматривается в него. Пытается найти отголосок издёвки, шутки, может, то Райнер опять пранки свои дурацкие устраивает, но парниша выглядит искренним и, не отводя взгляда, терпеливо ожидает реакции. Она ещё пару раз моргает и внезапно громко смеётся.       — Вот как… — утирая выступившие слёзы, резюмирует Энни. — Ну давай познакомимся. Энни, — она протягивает тонкую ладонь.       — Армин, — мягко улыбается он, аккуратно сжимая её руку. Ей это имя кажется смутно знакомым — впрочем, мало ли в мире Арминов?       А руки у Армина оказываются тёплыми и мягкими, и касаются столь аккуратно, будто Энни хрустальная, не иначе.       Не сказать, что Энни приверженец знакомств в клубе. Уж быть честными — совсем нет. Она в принципе предпочитает задерживаться на работе, полностью отдавая себя благому делу, а потом прийти домой и, уютно устроившись перед экраном, включить какой-нибудь глупый сериал, а если есть силы — то умную лекцию. Но вот слегка хмельное сознание подкидывает: а почему бы нет? Армин выглядит безобидным и весьма распологающим, а в течение беседы оказывается, что у них даже есть схожие интересы, отчего его речи приятной патокой обволакивают слух. И пусть почти весь вечер она чаще отвечает односложно, её мысли уже плавают в текиле, и в них же, с очередной стопкой встрепенувшегося бармена, проносится что-то шальное. И она сама не замечает, в какой момент и после какого шота тянется к Армину, который так много говорил, что сил уже нет, как хочется его заткнуть.       И не очень хорошо помнит, в какой момент его рука сначала осторожно, а потом и настойчивей притягивает её за поясницу, а губы его мажут по линии челюсти, после мягко касаясь тонкой кожи у ярко бьющейся венки. И будто бы не из её горла вылетает тягучее: «Пойдём».       Ох, сколько же историй начиналось с пары-тройки рюмок текилы… А когда количество этих стопок давно зашло за эфемерное «шесть», да ещё и юность ударила в голову, то… То получается так, что Энни утром, не обращая внимания на стучащие в висках молоточки, с раскрытым ртом смотрит на обнажённую широкую спину и разметавшиеся по соседней подушке светлые волосы.       — Чёрт… — выдыхает она, приподнимая одеяло и обнаруживая полное отсутствие одежды на себе. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — шепчет себе под нос, тихо, как заправский ниндзя, выбираясь из тёплой кровати.       «Только не проснись», — молит она, бесшумно натягивая мятую одежду, раскиданную по комнате.       Кое-как одевшись и стараясь не думать о том, как она выглядит, бросает последний взгляд на спящего Армина и выскальзывает за дверь незнакомой комнаты. Н-да, такую дорогу позора она не проделывала с университетских времён. Взлохмаченная, неумытая, во вчерашней одежде, да ещё и в сопровождении характерного запаха вчерашнего веселья в баре. Болезненно щурясь на солнце, проверяет почту в телефоне. И тут же сжимает веки, резко выдыхая и останавливаясь посреди улицы. Так и стоит столбом, подняв голову вверх и безмолвно злясь, заставляя проходящих людей обходить её, недовольно оборачиваться вслед. Но плевать она хотела на этих людей, прочитанное письмо напрягает гораздо больше. Внезапное дежурство на понедельник, просто блеск.       Добравшись до своей небольшой квартирки, она принимает душ и выпивает горячего чаю, что хоть немного возвращает к жизни и проясняет сознание. Ну, переспала она с незнакомым парнем, что тут такого, — размышляет она, чуть барабаня пальцами по столешнице. Смотрит в пустоту и внезапно склоняет голову, тихо посмеиваясь себе под нос. Ну с кем не бывает, в конце концов вечер был и правда отличным, нечего жалеть, — трясёт она головой и расплямляется в позвоночнике, улыбаясь шире. Ведь каков шанс, что она с этим Армином ещё хоть раз пересечётся? И тут же фыркает, направляясь в комнату: да, право, ребят, ни единого. Сонно опускаясь на подушку, она даёт себе установку — в этот клуб больше ни ногой. И абсолютно забывает подумать о том, как насмешлива бывает жизнь.       Утро понедельника сталось совершенно обычным. Обход пациентов, заполнение карточек. Немного поцапалась с медсестрой, что, не согласовав с ней, вколола пациенту антибиотик.       — Ещё раз повторяю, — облоктившись о стойку поста, медленно цедит Энни, — никаких лекарств в обход моих назначений. Всё, что касается моих пациентов, — только после моего одобрения.       — Но была ночь, я не хотела вас беспокоить… — бубнит та.       Энни хмурится, набирая в лёгкие побольше воздуха, пока её не перебивает голос, от которого по спине прокатывается холодная волна:       — Прошу прощения, а где я могу найти доктора… — она медленно разворачивается, встречаясь взглядом с вопрошающим, — Леонхарт…       Она молча смотрит прямо в глаза Армину, чувствуя как начинают гореть щёки.       — Я… — он запинается, смешно тараща глаза и, как в тот вечер, покрываясь красными пятнами. — Я…       Она всё ещё оцепенело молчит, не в силах подобрать слова, лишь осматривая белый халат поверх формы, и мельком кидает взгляд на бейдж. Пару раз хлопает ресницами и тихо стонет, потирая виски. Армин Арлерт. И паззл складывается. Вот, что он отмечал с друзьями, вот почему имя показалось знакомым. Армин, мать его, Арлерт — тот самый ординатор, которого она будет обучать и о таланте которого ей начальство весь мозг проело.       — Я — доктор Леонхарт, — обречённо выдыхает она, медленно отирая лицо пятернёй и наблюдая за расширяющимися глазами Армина. — Твой наставник в этой учебной программе.