Будь той, кто заставит поверить в любовь.

Что-то в том, как она произнесла его имя — не Зимний Солдат, не Агент, — пронзило его. Металлические пальцы дрогнули, и хватка, словно тиски, чуть ослабла. Её имя эхом отозвалось в его сознании, пробуждая воспоминание, — не о цели, а о женщине, которая проявила к нему доброту, несмотря ни на что. — Нет… — простонал он, а английский уступил место русскому. Он сфокусировал взгляд. Тьма отступила, когда пришло осознание. Ужас сменился на страх. Он отпустил её горло, словно обжёгся, и отошёл назад, пока не упёрся спиной в стену. — Вуд… — повторил он на этот раз прерывистым шёпотом. Его металлическая рука яростно дрожала, а пальцы сжимались и разжимались, пытаясь избавиться от воспоминаний о том, как он держал её. Его живая рука потянулась и замерла в воздухе, боясь снова прикоснуться к ней. — Я… я мог убить тебя. Снова. Осознание обрушилось на него, что слева в груди всё заболело, и он закрыл лицо руками. — Я монстр. Я не могу… Я не могу быть рядом с тобой. Я слишком опасен, — его голос звучал намного тише, но ненависть к себе была слышна отчётливо. Вуд сейчас пыталась отдышаться и насытиться кислородом, которого её едва ли не лишили. Дважды. Было дежавю. Было чувство обречённости, что в этот раз ей никто не поможет, что сам Баки не остановится, и что его лицо, — озлобленное и лишённое каких-либо эмоций, будет последним, что она увидит. Но её сердце билось. В ушах шумела кровь. Она всё это слышала. И Вуд была на распутье, не зная, в какую сторону двигаться: проявить понимание к Баки или же… что? Бежать? Но куда? — Всё… в порядке, — ложь. Но другого она и не могла сказать. Винить пострадавшего? Винить сломанного человека? Всё было чертовски сложно. Вуд не лишена сострадания. Но ей и не хочется лишиться всего из-за схожести с другим человеком. Сжавшись в углу, Баки смотрел, как она пытается отдышаться. Каждый её вздох отдавался в нём новым ударом вины. Металлическая рука издавала приглушённые скрежеты. — Нет, не в порядке, — резко выдохнул он, а голос сорвался на хриплый шёпот. — Я чуть не… — он не смог договорить, сильно зажмурившись, и пытался стереть из памяти образ её посиневших губ. Он оттолкнулся от стены и поднялся на ноги. Движения были резкими, отрывистыми, — движения солдата, готового к отступлению. — Я ухожу. Сейчас. Взгляд упал на осколки вазы, на ромашки, разбросанные по полу, — ещё одно свидетельство того, как просто он может уничтожить всё вокруг. — Ты не должна… — но он вновь не договорил. Он считал, что не достоин нормальной жизни. Но был малый проблеск этой надежды до того, что он сделал. Его рука на её горле. Это лишь подтвердило то, что нужно спрятаться ото всех, уберечь невинных от себя. — Ты… Нет. Ты не можешь уйти… Мои соседи… они упёртые, — после случившегося ей было тяжело говорить, но тем не менее она не могла допустить риски. — И пока не проверят в этом доме чуть ли не каждый угол, то не успокоятся. Ты не можешь уйти и привлекать внимание. Он замер. Слова Вуд заставили его осознать ту жестокую ловушку, в которую он её загнал. — Я… я не знаю, что делать, — признание вырвалось наперёд, обнажая всю его растерянность. Солдат, десятилетиями выполнявший приказы, теперь был парализован необходимостью принять собственное решение, которое не вело бы к чьей-либо гибели. — Просто… не уходи. Оставайся. Можно ли было понять Вуд? Почему она так поступает? Почему она не выгонит его, плюя на то, что его заметят? А потому что всё вернётся на круги своя, если его найдут. Он вновь станет опасным, неуправляемым собой, а лишь марионеткой. А это стоит многих жизней. Её слова повисли в воздухе. Его взгляд медленно переместился с её лица на диван, затем снова вернулся к ней, ища в её глазах хоть каплю сомнения или страха, но находил лишь усталую решимость. Металлическая рука сжалась в кулак, затем разжалась, — непроизвольный жест, выдававший внутреннюю борьбу. Он опустился на колени, а затем сел, прислонившись спиной к стене, и обхватил руками колени. — Если я снова… если это повторится… кричи. Кричи так громко, как только сможешь, — последние слова он произнёс едва слышно, глядя в пол, словно уже видя следующий кошмар, который придёт за ним. Вуд же не показались эти слова глупыми. Она даже раздумывала над ножом, которым можно, если что, хоть как-то оборониться. Выиграть время на… возможный побег.

***

Первые подобия лучей рассвета проникли сквозь шторы, когда Баки проскользнул обратно в квартиру. В живой руке он держал небольшой букетик свежесорванных ромашек — лепестки ещё были влажными от утреннего тумана. Он двигался осторожно, боясь разбудить её. Он всё сломал, — он и должен был восстановить это. Баки не смог усидеть на одном месте. Ему нужно было что-то сделать. Поступки ведь говорят лучше слов? И, понимая все риски, он всё же вылез через окно. До того парка с ромашками было не совсем далеко. Пока Баки срывал цветы, — его руки дрожали, вспоминая причинённое ими насилие. Но на его лице появилось новое выражение, — решимость, смешанная с проблеском надежды. С новой надеждой. Впервые за долгое время он пытался что-то создать, а не разрушить. И всё это было ради неё. Вуд же спала очень плохо. Её мучали отрывистые кошмары, — да такие реалистичные, что, каждый раз просыпаясь, она только сильнее сжимала рукоятку ножа. Но перед глазами не было его лица. Когда очередной кошмар разбудил её, то со стороны гостиной послышались тяжёлые шаги, сопровождающие скрипами пола. Она поднялась с кровати, не выпуская из руки нож. Рассвет уже окрашивал небо в нежно-розовый цвет. В самой квартире было всё ещё темновато. Но по сравнению с ночью были видны очертания мебели и… мужского силуэта. Баки же сразу уловил тихие шаги позади. Обернувшись, он увидел Вуд, застывшую в дверном проёме, и что-то блестящее в её руке. Присмотревшись, он увидел нож. Барнс оторопел, продолжая смотреть на неё. Боится. Но тогда почему не выгоняет его? Зачем сидеть в собственном доме и дрожать от страха, держа рядом с собой… убийцу. Запрограммированного убийцу. — Я… Я не хотел тебя тревожить, — его взгляд вновь зацепился за нож. Вуд же увидела в его руке ромашки. Те сломанные ей пришлось выбросить с разбитой вазой. Она сразу же поняла, что он выходит, что рисковал, что… Она ведь просила. А если его кто-то увидел? И теперь знают куда идти… — Ты… зачем? Ты не должен был… ты рисковал… — Знаю, это было глупо, — признался он. — Но я не мог просто… — он опустил глаза вниз, не в силах встретиться с ней взглядом. — Я давно не делал ничего нормального. Может быть… может быть, никогда. Я знаю, что не смогу искупить свою вину. Но я хочу попробовать. — Но точно не рискуя… — Это было ради тебя, — признался он, наконец-то поднимая глаза, и посмотрел на неё. — Ты боишься… — сухой факт при взгляде на нож в её руке. — Я… нет, — она сразу же положила нож на тумбочку возле дивана. Ошибка. Баки лишь усмехнулся. Хотя, это не было похоже на усмешку. Это было сухо и безэмоционально, словно он просто выдохнул. Горько. Было больно. Но эта его боль ни что с болью Вуд. И он прекрасно это понимал. — Ты имеешь полное право, Вуд… Только, если всё так, почему я всё ещё здесь?

Действительно, почему?

Каждый из них собирается раскрыть какую-то часть правды или выложить всё: от «а» до «я»? — Если тебя заметят, то, я уверена, что долго искать не станут… А когда найдут, то всё вернётся обратно. Ты… — последующие слова никак не хотели слетать с её губ, словно это было самым ужасным оскорблением. — Ты вновь станешь опасным… — И ты рискуешь собой, — вновь сухой факт. И это было правдой. Барнс не мог посчитать это глупостью со стороны Вуд. Но и героизмом тут не пахнет. Хотя, кому тут ещё рассуждать о героизме. Явно не ему. Баки медленно стал подходить в её сторону. Он передал ей ромашки, стебли которых теперь не были сломаны, но были тёплыми от его живой руки. Не сломал, а согрел. Быть может, у него есть хоть малый проблеск надежды на… нормальную жизнь? А после он взял нож. Вуд быстро среагировала. Она отступила назад, вжавшись в дверной косяк. Страх. Он протянул его в другую её руку. — Правильное решение, — это было сказано с болью. — Держи… при себе, — а после отошёл и присел на диван, упираясь локтями в колени. Её слова заставили задуматься. А ведь так и будет. И Баки боялся этого. Боялся всех этих опытов. Боялся стать убийцей, которым управляют. Марионеткой, лишающих других жизни. Он бы всё это хотел забыть. Но не может. Небо становилось светлее, тем самым уже хорошо освещая квартиру внутри. Вуд видела его напряжённую позу. Она называла её «саморазрушающей». И видела, как подрагивают его плечи, словно его бьёт мелкая дрожь. Вуд сделала шаг в его сторону. Ещё один. Постепенно сокращая расстояние, но не подошла слишком близко. Нож в руке придавал немного спокойствия, небольшой контроль над ситуацией. — Саманта, — осторожно начала Вуд, а Баки сразу же поднял на неё взгляд. — Это имя ты… слишком часто произносил. При упоминании этого имени по телу Баки пробежала дрожь. Челюсти сжались так сильно, что зубы заскрипели. — Саманта, — он выплюнул это имя, словно яд. — Она была… работала на Гидру. Врач, — его рука так сильно сжалась в кулак, что костяшки пальцев побелели. — Она руководила… моей подготовкой. Экспериментами. Ей это нравилось. Причинять боль. Ломать меня, — его голос упал до хриплого шёпота. — Каждый раз, когда она касалась меня этими холодными руками… каждый раз, когда она улыбалась этой жестокой улыбкой… Я хотел убить её. Но не мог. Я был их оружием. Их марионеткой… Я помню, как она впервые ударила меня током. Как электричество пробежало по моему телу. Запах горелой плоти. И её смех. Её чёртов смех. Она посматривала на него, считывая эмоции, с каким выражением лица он говорит всё это, и внимательно слушала каждое слово. Воображение начало вырисовывать ту самую картину. Пытки током. Внутри всё сжалось от фантомной боли. Что же на самом деле он пережил… И пытается вернуться к прежней жизни, ясно помня то ужасное прошлое? Она даже и не знала, что сказать. Есть ли смысл проявлять жалость? — Электричество было только началом, — сказал он. — Она колола наркотики. Вещества, изменяющие сознание, которые заставляли меня видеть, слышать, верить, что я снова на войне, окружённый врагами, — он закрыл глаза, словно пытаясь отогнать воспоминания. — А когда я сопротивлялся… когда я пытался сопротивляться… она увеличивала дозу. Пока я не превратился в пустую оболочку. Но хуже всего… хуже всего… было воспитание. Слова. Они повторяли их снова и снова, пока они не запечатлелись в моей памяти, — он посмотрел на Вуд. — Когда я увидел тебя на улице… на мгновение я подумал, что ты, — это она. Те же волосы, то же телосложение. И что-то сломалось. Мне… мне так жаль… жаль, что я принёс всё это в твою жизнь. Каждый получил откровение, правду. И каждая причинила боль в обе стороны. Вуд было больно говорить ему ту правда, а ещё больнее было принять прошлое Баки. Барнс же будто вновь оказался там, испытывая всё наяву, так и слова Вуд были для него возможным кошмаром. Вновь терпеть боль. Терпеть всё. — Больше не делай таких необдуманных действий: уходить, когда лучше не высовываться, — она перевела тему, не желая давить на больную рану и разжигать зажившие. Налёт благодарной улыбки скользнул по его лицу, когда она сменила тему. Он отвернулся от окна, его движения стали более контролируемыми. — Не буду, — пообещал он. — Ради тебя. Потому что меньше всего я хочу навлечь на тебя ещё больше беды. Вуд осмотрела Баки: его внешний вид. — У меня должна была остаться какая-то мужская одежда. Я принесу полотенце. Это было тоже своего рода смены темы. Но только ещё и обстановки. Барнс же даже не успел ничего сказать, никак возразить, как Вуд вышла из гостиной. Кажется, он не в том положении для сопротивления. Она вернулась с чистым полотенцем, которое протянула ему в руки. — Одежда мужская есть, а вот шампунь и остальное только женское, — она слегка усмехнулась ему, передавая полотенце в руки. Его пальцы, и живые, и металлические, сжали мягкую ткань полотенца, словно это была драгоценность, а не бытовой предмет. Он поднял на неё взгляд, и в её глазах он увидел не насмешку, а тёплую, добродушную улыбку. Это было так необычно, так… по-человечески, что на мгновение он потерял дар речи. Его губы непроизвольно скривились в ответную, всё ещё неуверенную улыбку, едва заметно, но это была первая искренняя улыбка за всё время. — Женский шампунь значит, да? — его голос стал немного тише, почти шёпот, в котором прозвучал лёгкий, самоуничижительный юмор. — Да, с ароматом ванили. Надеюсь, переживёшь это. Ванная вон там. Дверь с левой стороны. Низкий, неожиданный смешок вырвался из его груди, — звук настолько незнакомый ему, что он почти не узнал его. — Ваниль, — повторил Баки, покачав головой с лёгкой улыбкой. — Это лучше, чем запах пороха и крови, — он сделал шаг к ванной, затем замер, оглядываясь на неё. — Спасибо, — его голос был искренним и полным благодарности. За доверие, которое она проявила, за толику нормальности, которую она ему подарила. Войдя в ванную, он осторожно закрыл за собой дверь. Вскоре квартиру наполнил шум льющейся воды, — обыденный звук, казавшийся почти неуместным, учитывая, кто его издавал. Но в этот краткий миг Баки не был разыскиваемым, не был бывшим киллером. Он был просто человеком, пытающимся смыть грязь своего прошлого и кровь со своих рук. Вуд не поняла, как так просто получилось отпустить прошлое, вернее, забыть о нём на промежуток времени, общаясь с Баки так, словно он друг. Так просто. Легко. С подшучиванием. Но всё циклично. Прошлое вернётся. Но ромашки уже стояли в прохладной воде. Пар клубился за его спиной, когда он вышел из ванной, застенчиво придерживая полотенце на бёдрах. Влажные каштановые волосы были зачёсаны назад, открывая лицо, которое на мгновение казалось моложе, менее отягощённым. Запах ванили, непривычно сладкий, исходил от него. Он не решался сделать шаг вперёд. Его взгляд полный неловкости искал её. — Вуд… — он стоял с каплями воды, стекающими по торсу. Вначале она услышала его голос, а уже после повернулась и замерла. Её взгляд сразу же зацепился за его обнажённый торс, по которому стекала вода. Рельефное тело. Мышцы отчётливо выделялись. Казалось, если столкнуться с ним, то от камня не отличить. Взгляд быстро пробежался по косым мышцам живота, на полотенце, которое висело на его бёдрах. Щёки Баки залились краской, когда он заметил её взгляд. Он привык к тому, что на него смотрят со страхом, с ненавистью, но сейчас всё было не так. Его металлическая рука согнулась, пластины сдвинулись, когда он поправил полотенце. — Я, э-э… — начал он, но потом замер, не находя слов. Его светлые глаза опустились, затем снова поднялись, встречаясь с её взглядом. — Я не смог найти одежду, которую ты оставила, — голос слегка охрип. Ранний утренний свет выхватил капли воды на его коже, заставив их сверкать, как бриллианты. Его грудь вздымалась и опускалась с каждым вздохом. Шрамы на коже выделялись. — Чёрт… Прости, — она поспешно пошла в спальню, где оставила одежду, которую забыла принести сразу. Он застыл на месте, когда она бросилась в спальню. Капли с волос скатывались на плечи. — Не извиняйся, — пробормотал он себе под нос, но ей уже не было слышно. Его взгляд скользнул по собственной груди, по шрамам. Запах ванили теперь казался ему чужим и неестественным. Будто не достоин. Когда она вернулась, Барнс всё ещё стоял на том же месте, но его поза стала более закрытой, — плечи слегка сгорблены, словно он пытался стать меньше, менее заметным. — Я… я не привык к этому, — тихо сказал он, принимая одежду, и его пальцы дрогнули, слегка коснувшись её руки. — К заботе. Взгляд Вуд зацепился за шмары возле металлической руки. Она знала, что должна перестать смотреть, что, возможно, доставляет дискомфорт Баки. Его тело напряглось, когда её взгляд остановился на стыке металла и плоти. Металлическая рука инстинктивно дёрнулась, словно пытаясь скрыться в тени, но было уже поздно. Он замер, а дыхание застряло в горле, ожидая отвращения, страха, — той самой реакции, к которой он привык. Шрамы там были самыми ужасными — грубые, бугристые, где кожа срасталась с титаном в результате бесчисленных, болезненных операций. Следы ожогов, глубокие борозды от болтов. Живая плоть, навсегда искалеченная, чтобы удерживать орудие убийства. — Это… это некрасиво, — прошептал он, но голос сорвался, полный стыда. Он отвернулся, пытаясь скрыть самое уязвимое место своего тела. Но этого было мало. Для этого нужно было уйти, спрятаться где-нибудь. Её собственное плечо заныло. Наверное, его рука до сих болит. — Ч-что? — она специально переспросила, давая себе отсрочку подумать. Это было не так, как сказал Баки. И Вуд бы ответила ему, что это неправда. Но из спальни зазвучала мелодия телефона. Передав одежду ему в руки, она сразу же пошла в комнату, хватая телефон. Нэнси. — Да? — осторожно начала Вуд, прижимая динамик к уху. — Разбудила? — голос Нэнси звучал слишком бодро для такого раннего утра. — Не спится… — Опять кошмары? — но её вопрос остался без ответа, потому что Нэнси и сама всё знала. — Я буду у тебя днём. Днём. Это слово заставило задрожать её всем телом. Почему сегодня? Почему днём? И что ей делать с Баки?