Следуя сердцу

Когда Сун бросил все и, оставив Соколиное войско, ушел на поиски Ли Чангэ, Шээр не почувствовал ни удовлетворения, ни радости от самоустранения единственного соперника, победить которого ему за многие годы так и не удалось. Нет, вместо этого шад испытал разочарование и апатию. Да еще и дядя хан, донельзя рассерженный потерей своего лучшего военачальника, а с ним и влияния на Соколиное войско, запретил ему попадаться на глаза и, по словам охранников ханского шатра, топил гнев и печаль в крепком вине, присланном из Мобэй. Поэтому, когда с восточных территорий пришел доклад о набегах мергенов, разорявших становища кочующих семей и уводящих в рабство женщин, Шээр охотно последовал приказу кавалериям Волчьего и Медвежьего войск выступить в поход для истребления нарушителей. Спустя два месяца он вернулся, но к тому времени дядя хан был настолько серьезно болен, что катунь пришлось принять на себя его обязанности. По крайней мере, теперь Шээр мог без ограничений видеться с матерью. Только она была слишком занята делами клана, чтобы они могли проводить вместе много времени. А через несколько дней пришли известия о гибели Медвежьего и Соколиного войск, посланных в Мобэй для подавления мятежа пустынных кланов. Израненный Му Цзинь, единственный выживший из Соколиного войска, держа в руках окровавленный шлем своего тегина, доложил катунь о смертельной ловушке мятежников, в которую попало войско, и о предательнице в Соколином войске, ударом в спину убившей тегина во время сражения. Шээр испытал страшное потрясение. Не в состоянии поверить в подобный конец, он заступил дорогу Му Цзиню, медленно бредущему к своему коню, чтобы отвезти весть о гибели воинов и тегина в лагерь Соколиного войска, и попытался заставить его сказать правду. — Два сильнейших войска не могли быть полностью разбиты! Что на самом деле задумал Ашилэ Сун? — Что может задумать мертвец? — сломленным голосом устало отозвался Му Цзинь, даже не думая уклоняться, когда шад в гневе поднял для удара сжатую в кулак руку. — Сун мертв. У меня нет причин жить дальше. Если так хочешь, можешь убить меня. Помедлив, Шээр опустил руку, и, хватаясь за последнюю надежду, привел свой самый убедительный довод: — Сун — бог войны степей. Никто не может убить его! Но Му Цзинь, в глазах которого блестели злые слезы, неожиданно рявкнул, разбивая его надежду в прах: — Что толку от воинской доблести? Она спасет от удара в спину?! Сколько дней после этого он заливал выдержанным кумысом свое горе, вспоминая связанные с Суном моменты своей жизни, то проклиная его, то прося вернуться, Шээр позже не мог вспомнить. Когда пелена опьянения наконец рассеялась, оказалось, что Главный Шатер спешно переезжает в Динсян, а катунь собирается в Чанъань. Тогда у него промелькнула первая смутная мысль о том, что, пользуясь болезнью Великого Хана, из-за которой он не только не мог двигаться, но и потерял дар речи, катунь осуществляет какие-то собственные планы. Но он все еще не думал ни о чем плохом, предлагая сопровождать катунь в Чанъань, куда та направлялась с какой-то посланнической миссией. Не думал, пока, войдя в зал, где проводился приветственный банкет для посланников пустыни, не увидел Ли Чангэ, одетую как принцесса Мобэй, и… Ашилэ Суна, в форме охранника Мобэй стоящего рядом с ней. То, как спокойно, без намека на удивление, почти с удовлетворением отреагировала на этих двоих катунь, ясно показало ему, что ей было известно что-то, скрытое от него. Позже вечером, увидев Суна входящим в покои катунь, Шээр кинулся было следом, но не вошел, а затаился рядом с входом. Сун не был убийцей, опасность матушке не угрожала. А если Шээр хотел знать, о чем тегин намеревался говорить с катунь без свидетелей, лучше было позволить ему сделать это, оставаясь незамеченным. — Я думала, ты будешь стараться держаться от меня как можно дальше, — раздался внутри непринужденный голос катунь. — Что привело тебя ко мне? — Зачем ты приехала в Чанъань? — Сталью в голосе Суна можно было бы разить как мечом, но на катунь он не произвел впечатления. — Ты меня допрашиваешь? — с усмешкой в голосе спросила она. — Допустим. С каких пор дела рода решаются тобой? — Ашилэ Сун, для тебя Катунь рода Ашилэ — пустой титул? Кто еще, кроме твоего приемного отца, в твоих глазах достоин уважения? — Я первым задал вопрос, — грубо вернул ее Сун к теме. Голос катунь стал чуть громче, должно быть, она подошла к Суну. — Несмотря ни на что, я старше тебя. Нет уважения ко мне, ладно. Но ты же не хочешь опозорить своего отца? — Так это он послал тебя сюда? Как его здоровье? — подозрительно ровным голосом спросил Сун. — Если ты вернешься с Соколиным войском и принесешь клятву верности, он примет тебя обратно, — отозвалась катунь, и Шээр отметил про себя, что она не ответила ни на один из вопросов, заданных Суном. — О прошлом будет забыто. — Боюсь, это только твое желание, — невозмутимо отозвался Сун. — А есть ли разница? Мое присутствие в Чанъане доказывает, что я могу говорить от имени твоего отца. — Вот только для меня ты — ничто, — отрезал Сун, не скрывая презрения. — А Ли Чангэ? — с обманчивой мягкостью спросила катунь. — Бывший тегин Соколиного войска рода Ашилэ готов быть простым охранником Ли Чангэ. В самом деле, не понимаю тебя. Что ты нашел в этой девочке? Почему позволил ей стать твоим слабым местом? Непобедимому в боях воину не нужно бояться ни врагов, ни друзей, а только своих слабостей. Чего добивалась матушка, высказывая эту почти неприкрытую угрозу? Думала таким образом склонить его к повиновению? Шээр горько усмехнулся. Совсем недавно он сам поступил точно так же, угрожая Суну жизнью Айи. Катунь знала о действенности своей угрозы. Только вряд ли холодный ответ Суна соответствовал ее ожиданиям. — Если ты навредишь ей, клянусь, я заставлю тебя умереть страшной смертью. С этими словами Сун стремительно вышел из покоев катунь, мимоходом взглянув на не успевшего двинуться с места Шээра. Опомнившись, Шээр сбежал по ступеням вслед за ним, и заступил дорогу, рукой преграждая путь. — С дороги, — холодно потребовал Сун. — Почему ты не хочешь вернуться? — не уступил Шээр. — Вернуться? — Сун шумно выдохнул и, недружелюбно глядя на него, ответил: — Стрела, пущенная в Мобэй по ее приказу, почти стоила мне жизни. — Рука Шээра медленно опустилась. В пьяном угаре он винил в «смерти» Суна дядю, но, если подумать, тот был уже слишком болен, а уж удар в спину и вовсе был не в его характере. Сун будто услышал его мысли: — Скажи лучше, насколько плох сейчас мой отец? — Мама хорошо заботится о нем. Тебе не нужно беспокоиться, — рассеянно ответил Шээр, но его слова Суна совсем не успокоили. Сун рассматривал его с выражением, странно похожим на жалость. — Что ты так на меня смотришь? — Похоже, ты веришь в то, что говоришь, — продолжая изучающе глядеть на его, сказал Сун. — Позволишь и дальше дурачить себя? Шээр. Тебе ни разу не приходило в голову, что внезапная и тяжелая болезнь такого здорового мужчины, как он, кажется подозрительной, особенно в сочетании с решением переместить Главный Шатер в Динсян? Эта странная болезнь и перемещение власти в Динсян — не могут быть случайностью. — Не оговаривай нас с мамой! — воскликнул Шээр, со страхом осознавая справедливость слов Суна. С тех пор, как дядя хан заболел, матушка лишь раз позволила ему навестить его. Хан уже тогда не узнал его и потерял дар речи, так как он мог распорядиться о поездке в Чанъань? Сун хмыкнул и, оттолкнув растерявшегося шада в сторону, ушел, на прощание пренебрежительно бросив: — Я не говорил о тебе. Тебе никогда не удалось бы продумать все с такой тщательностью. … Шээр всегда представлял себе матушку как нежную и хрупкую женщину, испытавшую в своей жизни много тягот и унижений. По какой-то неизвестной ему причине Великий Хан не любил, а лучше сказать, ненавидел катунь. Она же всегда заботилась о нем, терпеливо снося его оскорбления и даже выбрав для него ставшую любимой наложницу. Когда дядя хан тяжело заболел, на нее свалилось много дел и обязанностей. Хотя до сих пор она не посвящала Шээра в свои планы, он был уверен, что действия катунь в конечном счете направлены на благо рода Ашилэ. Поэтому ему было сложно признаваться даже самому себе, что подслушанному разговору и последующим словам Суна удалось зародить в нем сомнения в чистоте намерений катунь. Крупица за крупицей собирая свои наблюдения, он стал замечать и узнавать то, чего не видел раньше, или чему не придавал значения, постепенно осознавая настоящую цель приезда катунь в Чанъань. То, как продуманно катунь давила на Тан, вынуждая императора к высказываниям, неблагоприятным для переговоров о союзе с кланами пустыни. Как со скрытой ненавистью смотрела на Ли Чангэ, нарушившую этот план. Как недовольно поджимала губы, когда Шээр поддался на провокацию, согласившись на соревнование в обмен на руку принцессы Тан. То, с какой яростью она смотрела на едва живого, но честно победившего стража, спасшего принцессу Тан от несчастной судьбы, подобной ее собственной. То, как удачно еще в первые дни был найден мертвым единственный из глав пустынных кланов, активно призывавший отказаться от союза с Тан, и нашелся даже свидетель, утверждавший, что завтрак ему принесла служанка принцессы Мобэй. Позже в покоях этой служанки, которой оказалась Мими Гули, был найден флакон с ядом. Чтобы защитить Мими, Шээр перевел подозрение на себя. Потому что Ли Чангэ не могла быть той, кто стоял за отравлением. А найденный флакон был в руках Мими, когда они встретились накануне. Мими была напугана и чем-то потрясена. В других обстоятельствах она скорее всего промолчала бы, но, поскольку он не отпускал ее, настойчиво убеждая вернуться вместе с ним в Главный Шатер, сорвалась и выпалила правду об их отношениях три года назад. В то время, как Шээр был счастлив и наслаждался искренней, как он думал, привязанностью понравившейся ему девушки, для Мими это было полное страха время, потому что ее и ее брата жестоко наказывали каждый раз, когда он оказывался чем-то недоволен или раздражен. «Каждый раз, видя вас, я испытывала страх, который не могла даже показать. Зачем вы спасли нас тогда? Лучше бы мы умерли, чем испытывать все те мучения», — с тихим отчаянием призналась ему Мими. Спеша уйти, она выронила вещицу, которую прятала за спиной. Шээр видел ее лишь мгновение, но был уверен, что точно такой же изящный флакон с красной пробкой он однажды видел в шатре матери… Позднее оказалось, что Ли Чангэ была в курсе дел и предотвратила настоящее отравление. Глава клана оказался жив, а тот, кто выступил свидетелем, обвинив в отравлении принцессу Мобэй, покончил с собой. К тому времени Шээр уже почти уверился, что история с отравлением — дело рук катунь, пытавшейся уничтожить доверие посланников пустыни к Ли Чангэ, и таким образом сорвать переговоры с Тан. Шээр тоже не приветствовал союз Тан с кланами пустыни. Но он прекрасно помнил слова Ли Шимина, которыми тот определил свою позицию во время противостояния на реке Вэй: «Мне не нравится война. Но я не боюсь ее». Род Ашилэ только что потерял две самые сильные армии, и Великий Хан был серьезно болен. А Тан был могучим противником. В сложившихся обстоятельствах провоцировать его, по мнению Шээра, было губительно для их рода. Невозможно, чтобы матушка этого не понимала. Тогда чего она добивалась на самом деле?