Сплэш-энд-дэш

Антон чувствует себя долбоебом. Казалось бы, человеку через пару лет уже тридцатка, а он ведёт себя как десятиклассница, которая не знает, что ответить своему крашу. Вообще-то, Антон не хочет обидеть никаких десятиклассниц, просто есть стереотипы, которые не всегда можно вытряхнуть из головы, даже если ты самый прогрессивный человек на свете. Сообщение от Арсения висит непрочитанным уже второй день, который, кстати, тоже подходит к концу. Антон на самом деле удивляется выдержке Попова: он не то, что не удалил сообщение, почувствовав себя придурком — хотя придурок тут точно не он, — так ещё и не написывает по сто пятьсот миллионов сообщений о том, почему ему не отвечают. Если бы он поинтересовался, из-за чего Шаст его игнорирует, то получил бы в ответ ещё больший игнор, потому что внятного ответа у Антона нет. Он только и может, что «бе» да «ме», как настоящий баран. Кто бы помог разобраться в мыслях, разложить там всё по полочкам, ящичкам, чтобы всё было аккуратно, прибрано, как Арсений любит, чтобы хоть что-то понимать. А понимать хочется многое. Например, почему нельзя ответить на совершенно обычное сообщение Арсения коротким «да» или «помню», почему это сообщение вызывает страх; Попов же точно не скажет спрыгнуть с девятиэтажки или броситься под колёса. Арсений с ебанцой, конечно, но не ебанутый. От этого не легче. На улице целый день стоит тридцатиградусная жара, и идея остаться дома кажется очень даже привлекательной, только звонок Макару отделяет его от того, чтобы прогулять рабочий день; в случае Антона — вечер. Предупредив Илью о том, что сегодня не приедет, Антон расслабился. Он впервые за несколько месяцев никуда не собирался идти, даже в мастерскую не едет; хочется хоть раз в год побыть лодырем, вспомнить былые тринадцать, когда нужно было сходить в школу на несколько уроков, а потом можно протирать штаны на диване перед теликом. Тяжело вздыхая, он плетётся на кухню за бутылочкой холодненького пива, загружает ГТА 5 на плейстейшен, которую ему подарили ещё год назад, но времени на неё так и не нашлось, и планирует провести так весь вечер. Только помимо мыслей о том, какую машину угнать, сбивать этих людей или нет, какую миссию пройти первой, в голове появляется Арсений. Антон совершенно по-тупому вспоминает о нём, когда ударяет очередную жертву о руль и выкидывает из машины, садясь в точно такую же тачку, как у Арса. Из него вырывается нервный смешок. Антон психует, когда не может убить пришельцев на очередной миссии, отбрасывает джойстик и откидывается на спинку дивана. Руки сами тянутся к телефону и открывают диалог с таким лёгким, но, почему-то, в то же время таким сложным вопросом. Пути назад нет.

А

Да

Не хочется снова приводить сравнение с десятиклассницей, но именно так сейчас себя чувствует Шастун. Почему-то волнуется, аж руки потеют, хотя такое с ним происходит в любой непонятной ситуации — физиология. Арсений не отвечает целую минуту, и это нервирует, но потом Антон думает, что он вообще не отвечал два дня, поэтому если даже Арсений вообще не ответит, это будет справедливо. Арс Ты так долго вспоминал? И что на это сказать? Что он тупой осёл, который игнорировал Арсения, потому что боялся выдуманного в своей голове желания? А может, что он не знал, что на это ответить? Пишет: «Прости, я долбоёб».

А

Ты придумал желание?

Отправляет. Молодец, Антон, вопросом на вопрос, гений. Но вообще это Арсений его этому научил, пусть теперь и пожинает свои плоды. Своего рода глупая детская месть. Арс Допустим. Позже напишу. Нахуй он поставил точку. Это совершенно не даёт надежды на что-то адекватное, а, зная Арсения, там адекватностью никогда и не пахло. К чему эта интрига, почему нельзя прямо сказать: «я придумал выбросить тебя из машины на скорости сто пятьдесят километров в час» или «думаю, будет круто, если ты специально продуешь пять заездов подряд, а может лучше я буду должен тебе ещё примерно сто уроков, чтобы бесить тебя и дальше». Фу. Если Арсений пытается свести его с ума, то у него это прекрасно получилось, потому что одна мысль лучше другой. Нужно успокоиться и надеяться на лучшее; как говорится: «надежда умирает последней». Как жаль, что он — Антон, а не Надежда.

***

Арсений будто бы решил отомстить и игнорировал десятки сообщений с вопросом о том, что же он такого придумал. В какой-то момент Антон отправил своё предположение, но быстро удалил, потому что не нужно подкидывать идеи. Игнор длится уже чуть больше недели, а точнее девять дней и три часа — а кто считает? Арсений ещё делает по-умному: читает, но не отвечает, а это самый жёсткий игнор за всё время существования человечества — ну, по мнению Антона так точно. Шаст решает, что киснуть дома и в автомастерской уже заебало, поэтому сейчас садится в свою новенькую чёрную мазду, которую получается выгуливать только весной и летом, потому что для зимних прокатов она совершенно не годится. На самом деле, для зимних заездов мало какие машины окажутся подходящими, если зимой вообще бывают заезды; иногда настолько холодно, или всё к хуям заваливает снегом, что никто с этим разбираться не хочет, и все ждут потепления. Многие негативно относятся к этой модели машины: утверждают, что это далеко не лучшая версия из всех существующих, но на самом деле, как-то пофиг; главное, чтобы Антону нравилось, а ему нравится. Его маленькая ведьмочка — такое прозвище досталось ей от предыдущего хозяина, у которого Антон и выкупил машину после аварии — тогда её пришлось полностью восстанавливать. Машина не то, чтобы была всмятку — выпрямлять пришлось только левый бок, и то, двери Антон вообще решил полностью заменить, на удивление, так даже дешевле вышло. Когда Шастун спросил у Стаса, почему машина вдруг стала ведьмой, тот, как умалишённый, сказал: — Так она мне жизнь спасает, — на полном серьёзе. — Э, — тянет Антон, — в каком смысле? — Помнишь аварию полгода назад, когда ещё парень погиб, — Антон кивает, хотя не уверен, что думает о той же аварии, что и Стас, потому что в их занятии такое не то, чтобы происходило редко. — Я же тогда с ним гонялся, и он хотел меня подрезать, чтобы я потерял управление и проиграл, только максимум, что у него получилось — так это убиться. Он пытался, но моя машина будто бы сама взяла управление и просто сделала какой-то немыслимый уворот от столкновения, а тот сам не справился с управлением и разбился. — Ты сейчас серьёзно? — Антон достал сигарету, потому что слушать эту ахинею становилось невозможно. — Ты сам, скорее всего, и увернулся, просто из-за страха или адреналина забыл. — Не, чувак, я знаю, о чём говорю. Каждый раз, когда я гонял на этой тачке, соперники либо калечились, либо умирали, — звучит действительно жутковато, но Антон всё ещё не уверен. — А прикол в том, что аварии должны были привести к тому, чтобы я тоже пострадал. Но на мне ни одной царапины. — Ты накурился или обдолбался? — выдаёт Шастун одни из первых мыслей. — Да епт, нет! — Тогда у тебя галюны, братан, — Антон докуривает и садится в свою машину, говоря, что через пару деньков приедет за этой «ведьмой». Это было ещё в конце февраля. За весну Антон полностью восстановил эту машину и сейчас решил обкатать новинку. Выглядит она и правда так, будто бы только что из салона — из салона прошлого, потому что сейчас такую новую не купить, только если у кого-то в гараже случаем нет выставки машин, к которым не притрагивались за всё время с момента покупки. Въезжает в зону схода, паркуется подальше от толпы людей, чтобы в случае чего, те случайно не поцарапали машину, и идёт к Диме, который сегодня пришёл с женой. Они стоят неподалёку от стартовой линии. Вообще-то, у Димы сегодня выходной, но так как они с Катей отправили на недельку детей к родителям Димы, то возможность выбраться вот так вдвоём, вспомнить былые времена для них показалась очень заманчивой. А Антон и рад, он Катю, по ощущениям, не видел миллион лет; на самом же деле — пару месяцев. Только он не успевает дойти до них, его останавливает какой-то низкий парень; из-за плохо освещённого места, Антон не сразу признал хвостатого Матвиеныча. — Здарова, — тянется для рукопожатия. — О, какими судьбами, — жмёт в ответ. Он рад видеть Матвиенко, Серёжа ему ещё в самом начале понравился, поприятнее некоторых будет. — Да, вот Арсений же вернулся в Питер, мне не нужно постоянно ездить и отслеживать, что происходит на трассе. — Он в Москву не собирается? — удивлённо спрашивает Антон, пропуская всю остальную информацию мимо ушей, потому что если нет, то можно не переживать за желание, а точнее, за мысли, что его скоро убьют. — Вроде нет. Он по Санкт-Петербургу соскучился, — улыбаясь, говорит Серёжа. — Не хочешь прокатиться? — Дружеский заезд, — фыркает Антон. — Можем и не дружеский. Хотя они и не друзья, но всё же обозначаются, как дружеский прокат. Антон мельком здоровается с семьёй Позовых, обещает подойти к ним после гонки и идёт к своей машине. Подъезжает к стартовой линии: ту окрасили в белые квадраты, как на настоящих гонках, хотя и они тут не в игрушки играют. Это не гонки, здесь всё серьёзно. Серёжа уже стоит на старте, подмигивает ему и переводит взгляд на дорогу. На центр выходит парень в кофточке в сетку и рваных чёрных джинсах, у него нет никакого платка или флажков, поэтому он задирает руки вверх, отчего кофта, которая и так ничего не скрывает, оголяет низ живота. Расставляет руки в стороны, а затем резко опускает вниз, а Антон жмёт на педаль газа, срываясь с места раньше Матвиенко на несколько секунд. Трасса совершенно обычная: пара поворотов и один зигзаг — изи. Антон идеально проходит первый поворот, не уступая Серёже; тот подрезает его где-то на середине, обгоняя перед въездом на зигзагообразную трассу, но в этом и есть её особенность: она предназначена для одной машины. Только всё идёт по пизде. Серёжину машину начинает кидать из стороны в сторону, ударяя об шины, которые накидали, чтобы огородить грунтовую поверхность. Толпа людей, которая стоит вдоль трассы, отлетает от неё, чтобы вдруг их не задело. Антон вообще забывает о том, что на гонках присутствуют наблюдатели и болельщики где-то кроме старта и финиша, потому что во время заездов он так абстрагируется от внешнего мира, что забывает об этих людях. Он живет гонками, ему плевать на все; когда он мчится на бешенной скорости, он чувствует себя свободным от своих проблем, мыслей, от людей. Машина Матвиенко перестаёт петлять и тупо врезается в покрышки, и это не так страшно, чем если бы он въебался в столб, дерево, забор, или людей, то тогда это был бы пиздец. Хорошо, что там, куда он влетел не было людей — уже пострадавших меньше. Антон останавливается и быстро выскакивает из машины, бежит в сторону Серёжи, который уже открывает дверь, и пытается выбраться, но подушка безопасности всячески этому препятствует. Шаст помогает Матвиенко вылезти и внимательно осматривает его. Вокруг уже собралась куча любопытных людей. — Ебать, — выдыхает Серёжа. — Никогда такого не было… — И вот опять, — зачем-то добавляет Антон. — А? — переспрашивает Матвиенко. — Да, спрашиваю, может, скорую? Как себя чувствуешь? — Да я же не сильно, вроде, уебался. — Ну вообще, да, — даже при условии, что покрышки закреплены, максимум, что они сделали — это помяли машину и оттолкнули её, и та врезалась ещё и в противоположный борт. Они расходятся по машинам и медленно, потому что, как оказалось, при ударе пострадал не только бампер, но и что-то внутри — Серёжа при движение сразу услышал какой-то стук, — едут в сторону финиша. Шастун сразу сказал, чтобы Серёжа не переживал и завтра пригонял к нему в мастерскую машину, и они с ней разберутся. На финише их уже ждут, но не как обычно аплодируют и восхищённо визжат, все в тишине ждут рассказа. Серёжа первый выходит из машины, говорит, что с ним всё в порядке, всего пару царапин, и о том, что победа принадлежит Антону. Хотя Шастуну так не кажется:, он же не доехал до финиша, как положено. Он вообще удивлён, что остановился и помог Матвиенко — не то, чтобы Антон урод какой-то, но просто обычно он завершает заезд, а уже потом помогает сопернику, если ему ещё никто не помог. Но тут он вообще не раздумывал и сразу затормозил. Что-то изменилось. Будто бы выигрыши стали не так важны. Это бред. К нему подбегают Дима с Катей, спрашивают о том, что произошло, и когда подходит Серёжа, Позов, как почти врач — это он себя так любит называть — осматривает небольшие синяки на лице и царапину. — Да я говорю, всё норм, — возмущается Матвиенко. Дима подтверждает его слова, и Серёжа отходит позвонить, пока Позовы расспрашивают Антона о том, что произошло. Катя обеспокоенно интересуется, не пострадал ли сам Шастун, но тот её успокаивает. Обнимает Позову, потому что нереально соскучился. Он иногда завидует Диме, но это не плохая зависть, Антон действительно рад за него и за его семью. Просто завидно, что у того в личной жизни всё чётко и понятно, а не статус: «жду разговора», как у него самого. В памяти всплывает диалог со Стасом об этой машине, и Антону становится не по себе. Если это правда, то от машины нужно избавиться или оставить для красоты, потому что её внешний вид Антона точно привлекает, но калечить людей не хочется. Только как проверить, что дело в машине Шаста, а не в Серёжиной, которая могла быть сломана, и тот об этом не знал; а может Матвиеныч просто не справился с управлением. Антон вспоминает ту зигзагообразную часть трассы и понимает, что там повороты совсем не резкие, с ними справится даже новичок, коим Серёжа уж точно не является, но всё же может быть. Проверить бы опасность этой ведьмовской машины, да как сделать это так, чтобы люди остались целы и невредимы. Самым логичным будет поговорить об этом со Стасом, может, он подскажет, что делать, а может, уловит намёк и поучаствует в этом эксперименте. Можно же устроить заезд в более-менее безопасном месте, например, в поле, там максимум кусты сломаются. Из мыслей его вырывает букмекер, который принёс выигрыш. Он отдаёт деньги и, поблагодарив за ставку — вежливый какой, — уходит. Антон постоянно ставит на себя: во-первых, мотивация неплохая, да и азарт какой никакой; во-вторых, можно подзаработать на тот же бензин, почему нет; в-третьих, он верит в себя и знает, что точно не просрёт деньги. Шастун предлагает отвезти машину Серёжи прямо сейчас в автомастерскую, чтобы он лишний раз на ней не катался, поэтому, попрощавшись с семейством Позовых, которые не хотят терять ни одной свободной секунды без детей, уезжают с площадки. Ехать недалеко, потому что мастерская находится в том же районе, где проходил заезд. Они оставляют машину в уже опустевшей автомастерской, и Шастун решает, что подвезёт Матвиенко до дома, потому что внутри будто бы просыпается вина, хотя она вообще не доказана и не обоснована. Проклятие? Машина-ведьма? Это всё странно. — Блять, — выдыхает Серёжа где-то на середине пути к его дому. — Чего? — Да Попов достал, лучше бы не говорил ему о случившемся, — хмурится он и злобно стучит по экрану телефона. — Прикинь, собрался ехать сюда, думает, что я при смерти. Антон хмыкает и думает, что если Арсений сейчас решит приехать, то, скорее всего, наконец-то, объявит о своём желании. Из-за долгого молчания Шаст уже и забыл о нём, и почему-то сейчас как будто бы похер на то, что тот придумал — в плане того, что нет никакого волнения или мыслей об убийстве. Арсений на такое не способен, он слишком хороший. Он просто мудак, но хороший. Хороший мудак. Серёжа записывает кружок, пока Антон следит за дорогой, проезжая светофор на мигающий жёлтый. Окна в машине открыты, и шум ветра совсем не раздражает, он сейчас наоборот будто бы успокаивает, приводит мысли в порядок, выветривая лишние. — Ты делал ставку на себя? — интересуется Шастун. — Нет, нахуя? — Ну не знаю, денег подзаработать, интерес там, может просто по приколу, — пожимает плечами, сворачивая во двор к Серёже. — А ты, значит, поставил на себя, — посмеиваясь, говорит Серёжа. — Вы такие одинаковые. — Кто «вы»? — Ты и Арсений, он тоже всегда на себя ставит, — кивает Матвиенко. Когда Серёжа уже хочет уйти, Антон тормозит и отдаёт ему половину выигрыша, потому что он сам не считает себя победителем, но Матвиеныч говорит, что ему это и не надо, он отлично провёл время, несмотря на произошедший казус.

***

На следующий день Шастун просыпается раньше обычного, и, умывшись, направляется в мастерскую, потому что обещал Серёже закончить с машиной в ближайшие дня три, если не понадобятся какие-то невъебенные детали. Сама поломка оказывается лайтовой, сложнее оказывается замена бампера: приходится заказывать новый, но, благодаря связям, его доставляют быстро, и он — точнее он и Семён с Валерой, которые ему помогали — делает всё вовремя, как и обещал. Матвиенко приезжает с сюрпризом, с живым таким, хорошеньким, миленьким, но кусачим — так его описал Серёжа по телефону — и лучше бы это был котёнок, которого Антон хочет завести уже пару лет, но нет. Это оказывается Арсений; Шастун, конечно, поспорил бы насчёт «миленького», но добавил бы «красивенького». Как бы Антон не бесился с Арсения, объективно, природа красотой его не обделила, а наоборот, щедро наградила. Все об этом знают, даже сам Арсений — такое сложно не заметить; когда все девчонки постоянно на него вешались, Антон чувствовал себя той самой некрасивой подругой. Когда Серёжа уезжает, Арсений остаётся, и Антон не сразу понимает, почему, но потом тот просит пройти туда, где они смогут остаться вдвоём, поэтому он тащит Попова в свой гараж. — Нам нужно поговорить, — строго, без каких-либо улыбок говорит Арсений. — Вау, — наигранно-удивлённо тянет Антон. — Не придуривайся, я знаю, что сам тянул, поэтому сейчас я взял себя в руки и пришёл, с белым флагом, чтобы мы всё обсудили, — Антон приподнимает брови. — Да, Антон, прямо всё. Только я не знаю, где это лучше сделать, чтобы никто не мешал. — Можем у меня, — не успевая подумать, выпаливает он. На самом деле, это самый адекватный вариант, потому что в мастерской точно кто-то, да помешает, а если они орать будут, то будут вопросы. Соответственно, все общественные места отпадают; можно в поле, но Антон боится, что один из них может с него не вернуться. Почему у него постоянно всё сводится к убийству? Дома у Арсения не вариант, для этого надо ехать в Питер, а у Серёжи — Серёжа. Поэтому квартира Антона подходит больше всего. Арсений, похоже, считает так же, поэтому соглашается и предлагает встретиться завтра, потому что сегодня уже поздно, а тянуть ещё несколько дней нет смысла. Уже пора поговорить. Ух, какой решительный. На самом деле, Антона эта внезапность пугает. Арсений сваливается, как снег на голову, и предлагает серьёзный разговор, о котором они договорились чуть ли не два месяца назад. В голове мелькает мысль, что тот неизлечимо болен, вот и хочет перед смертью закрыть все вопросы, а потом Шастун падает головой об стол, чтобы выбросить тупые идеи. Кажется, надо подлечиться, потому что все мысли, связанные с Арсением, сводятся к смерти, к трауру, в общем, ни к чему хорошему. Это пугает. Возможно, это всё идёт из прошлого. Арсений приезжает к четырём, как они и договаривались. За время их тренировок Попов частенько бывал у Антона в квартире, поэтому после дежурного «привет» он идёт в ванную мыть руки после улицы. Шастун ждёт его в совмещённой с кухней гостиной, сидя на диване, пялит в выключенный телевизор и не совсем осознаёт, что сейчас они, наконец, поговорят словами через рот. Арсений заходит в комнату с пакетом, который притащил с собой, достаёт оттуда коробочки с едой и ставит на кофейный столик, который Антон использует не для кофе, а для ног, когда играет в приставку или просто залипает на сериалы. Комнату наполняет приятный запах, и желудок утробно урчит, требуя еды, хотя до этого Антон совершенно не хотел есть. — Так, — медленно начинает Арсений, когда еда расставлена на столе, пакет свёрнут и лежит на полу возле дивана, он садится подальше от Шастуна, смотрит исподлобья, будто Антон его съест. — Так, — подначивает Шаст. — Давай, чтобы было проще, ты будешь задавать вопросы, а я отвечать, — Антон кивает, потому что так и правда будет легче, по крайней мере, для того, чтобы начать диалог. — Почему ты тогда уехал? — сразу же выпаливает Антон. Это то, что волновало и волнует его по сей день больше всего. Главный вопрос, который негласно звучал между ними всё это время. — Я испугался, я подумал, что тебе так будет лучше, думал, что я тебя порчу, — вопрос Арсению явно не по душе, он морщится от своих же слов, но Попов обещал отвечать честно, а он не привык врать. Только молча уходить. Антону, на самом деле, сейчас плевать на обещания; им просто нужен этот разговор, нужно выяснить всё, потому что Шастун заебался думать, что проблема в нём, Антон устал от непоняток уже столько лет. Хочется чёткости и ясности, потому что всё это время кажется, будто бы он живёт в обмане, иллюзии, и его не подпускают к реальности. — Чего, Арсений, чего ты испугался? — сразу же злится. — Себя, тебя, нас, — немного растерянно говорит он. — Не знаю, я не был готов к тому, что произошло, я не был готов к тому что происходило. Я подумал, что всем этим… Все полки с неразобранным мусором в голове падают, бьют по мозгам, поэтому Антон и думать не успевает, говорит то, что его злит. Он действительно не понимает Арсения, и это и было последней каплей, отправной точкой, чтобы говорить прямо, чтобы требовать ответы. — Да блять, — кричит Антон. — Чем этим? Дружбой? Поцелуем? — Своими чувствами, которые появлялись с годами. Я изначально думал, что это просто близкая дружба, но потом мне хотелось не только пожать руку при встрече или обнять, знаешь, так по-пацански, похлопывая по спине. Я хотел обнимать тебя долго, не хлопая по спине, будто ты подавился, хотелось поцеловать, Антон, но ты же, блять, ещё ребёнком был, я не мог допустить, чтобы мои чувства, которые я и сам не до конца понимал, испортили тебе жизнь. — Ты в курсе, что всё получилось совсем наоборот. Ты такой эгоист, блять, Арсений, — Антон встаёт с дивана, потому что сил сидеть нет, его вымораживает ересь, которую несёт Арсений. — Ты должен был узнать у меня, как я к этому отношусь, я не был ребёнком, это совершенно глупая отмазка, ты прекрасно знаешь, что повзрослеть мне пришлось ещё в шестнадцать. Ты просто выбрал то, что лучше для тебя: отгородиться, уехать, ничего не объяснив. Можешь представить, каково это, когда тебя выбросили, как ненужную вещь? Я чувствовал себя Ладой, которую ты сначала собрал по кусочкам, а потом, когда появилась новая машина, разбил, чисто по приколу. — Антон, — пытается что-то сказать Арсений. — Нет, подожди. Я не был ребёнком! — снова кричит Антон. — Я был влюблённым в своего лучшего друга парнем, я носил в себе это несколько месяцев, не знал, как поговорить об этом с тобой, у тебя же постоянно были девушки, а о геях мы и не говорили. Но тут, о чудо, ты целуешь меня, обнимаешь, я растерян — признаю, я тогда даже испугался, потому что не ожидал, — но при этом я был чертовски рад. Арсений, — он возвращается на диван, подсаживается к Попову, и смотрит прямо в глаза. — Я поверил в шанс. В комнате повисает молчание, и Антон понимает, что не дал Арсению сказать, накинулся на него — накипело; он правда устал, ему хотелось выговориться, рассказать тому о том, что происходило, когда Арс уехал, о том, как было плохо, о том, как плохо до сих пор. — Прости, — тихо выдавливает Арсений. — Я правда думал, что я только испортил этим наши отношения. Я правда побоялся, побоялся быть отвергнутым, потерять тебя, твою дружбу. — Поэтому ты решил просто бросить меня? — Я… Я не знаю, что ответить, потому что этому нет оправдания. Я — трус, Антон. Шастуну смешно, смешно от тупости ситуации, поступка Арсения, что сейчас, спустя десять лет, они сидят и обсуждают это. Смешно, что аж до слёз. Антон не знает, как реагировать на арсеньевские слова, не знает, что говорить дальше, он только сильнее проваливается в прошлое, вспоминая всё то, что было. Они тогда собрали компанию, с которой решили поехать с ночёвкой на озеро: палатки, костёр, шашлыки, летняя духота, дружеская атмосфера. И день правда прошёл отлично: они много купались и смеялись, танцевали и пели песни под гитару — Антон сейчас и не вспомнит, кто её тогда притащил. Тогда даже набухиваться не хотелось, поэтому после пары бутылочек пива они с Арсением больше и не пили, а когда пьяная толпа молодёжи ломанулась купаться под луной, Арсений подхватил Шастуна под руку и повёл гулять. Они побрели в сторону поля, которое освещал лунный свет, пробирающийся сквозь ночные облака, негромкое пение сверчков и шуршание травы под ногам перебивало тишину ночи. Антону было как никогда хорошо от прохлады, опустившейся на землю после жаркого дня. Арсений шёл рядом, и краем глаза Шастун заметил лёгкую улыбку на его лице. — Ты чего? — шепчет Антон, чтобы не нарушить сложившуюся тихую идиллию. — Я, наверное, счастлив, — останавливается он посередине поля и смотрит Антону прямо в глаза. Шастун видит, как поблёскивает в лунном свете голубая радужка, а на лице улыбка стала шире, и в этот момент сердце не останавливается, бабочки не щекочут внутренности, а вокруг всё ещё пение сверчков. Только почему-то тепло разливается по телу, а живот скручивает от такого довольного Арсения; в моменте, кажется, замирает не окружающий мир, а они. Стоят тут в поле вдвоём и смотрят друг другу в глаза, читают друг друга. И момент не рушится, но Антон точно не ожидал такого поворота событий, хотя и в определённый момент мечтал об этом. Арсеньевские губы оказываются на его, целуют совершенно невинно, Антон даже глаза не прикрывает, растерянно смотрит на лицо Арсения, которое никогда так близко не видел. В темноте, привыкшими глазами к такому освещению, он замечает лёгкие морщинки-смешинки рядом с глазами и длиннющие тёмные ресницы. Арсений укладывает руки на талию, перебирается на спину и выводит там какие-то узоры, хаотично гуляя по ней. Только в этот момент, спохватившись, Антон отвечает на поцелуй, губами прикусывает арсеньевские, пока тот не запускает свой язык ему в рот. Мажет по нёбу, проходится по кромке зубов и тянет на себя, прижимая ближе. Антон укладывает руки на чужие плечи, большим пальцем поглаживает линию челюсти. Хорошо. Только поцелуй прекращается так же быстро и внезапно, как начался. Арсений говорит, что их уже, скорее всего, потеряли, поэтому идёт в сторону импровизированного лагеря. Антон не дурак, понимает, что толпе пьяных друзей они совершенно не сдались, но не решается сказать что-то против, идёт чуть поодаль от Арсения. В воздухе повисает неловкость. Он оказывается прав, те ещё даже не вылезли из воды: плескаются, дурачатся, им сейчас ни до чего или кого нет дела. Арсений же сразу идёт в их палатку, а когда туда приходит Антон, он уже спит. Больше они не разговаривали. Проснувшись, Антону сообщили, что у Попова появились какие-то дела, и он срочно уехал в город, а потом он больше не ответил ни на одно его сообщение и ни на один звонок, а от общих знакомых Антон узнал, что тот переехал в Питер. От этого до сих пор кроет; Антон пытается быть сильным, пытается делать вид, что поболело и прошло, только это неправда, потому что даже сейчас он готов разреветься, как и девять лет назад. Арсений же сидит напротив, и он сам растерян, это видно, но от этого не проще. — Ещё с другой стороны, — вырывает из воспоминаний Арсений, — давил отец с тем, чтобы я меньше пропускал пары в университете, чтобы все свои тройки исправил на пять, чтобы учился и пошёл по его стопам. Я, когда тогда позвал тебя гулять в это поле, то хотел сказать, что подумываю о переезде, но потом я вдруг ощутил из ниоткуда взявшуюся эйфорию, и единственное, на что меня хватило — это поцеловать тебя. — Жалеешь? — Антон не совсем понимает свою логику, потому что, судя по тому, что Попов сбежал от него за семьсот километров, говорит о том, что жалеет, но хочется услышать это от него. — Тогда жалел, тогда я и думал по-другому, я не совсем ещё принял себя и свою ориентацию, а тут ты такой… Я не знаю, как тебя описать, но также я не знаю, как можно не хотеть касаться и целовать тебя, — совершенно откровенно выдыхает он. — А сейчас? — А сейчас я жалею, что всё так получилось. Пойми правильно, я не жалею, что уехал, но нужно было поговорить об этом с тобой, — он делает паузу, что-то обдумывает, а потом продолжает, — я жалею не о том, что уехал из-за поцелуя, я это сделал из-за отца, только так я, наконец-то, выбрался из-под его опеки и упрёков. Я начал дышать и жить своей жизнью. — Почему ты не рассказывал об этом? Может, я бы чем-то помог, ты мог жить у меня, — непонимающе смотрит на него Антон. — Шаст, — лёгкая улыбка трогает его губы, — жить с тобой и твоей бабушкой? Да она бы меня и на порог не пустила. На самом деле, Арсений прав: та совершенно точно не любит его, потому что Попов испортил её внука. И не то, что это было неправдой, но Арсений не первый, кто открыл для Антона мир гонок, а Шастун не такой уж и мелкий был, чтобы вестись на любые уловки. Никто не предлагал ему конфетку за то, что он откатает заезд на улицах города, он сам этого хотел, но бабушке этого было не объяснить. Особенно сильно та разозлилась на Арсения, когда она приехала в обезьянник забирать Антона за гонки по ночной Москве, потом пришлось выплачивать штраф, а Шастуну выслушивать целый час лекцию об опасности такого занятия. Только для лекций уже было поздно; к тому моменту он уже проникся этой атмосферой, прочувствовал адреналин, растекающийся по крови после заезда. Он понял, что так можно избавляться от боли. После этого она с презрением смотрела на Арсения, когда он приходил к ним в гости, и устраивала допрос с пристрастием, когда они вместе куда-то уходили. Просила вернуться домой до двенадцати, но Антон был умнее, поэтому отпрашивался с ночёвкой к Диме, чтобы бабушка не задавала много вопросов, а сам продолжал рассекать на высокой скорости по дорогам Москвы. Правда за руль Арсений его всё ещё не пускал, и это, наверное, единственный плюс, который бабушка отметила в нём. А когда её снова среди ночи вызвали в участок, то та призналась Антону, что она не дура и знает о том, что тот ни к какому Диме ночевать не ходит. После этого не было длинной лекции, был только длинный разговор о маме, которого у них не случилось годом раннее. А ещё бабушка сказала, чтобы он сам покрыл свой штраф; в этом ему уже помог Арсений, хотя в тот раз за рулём сидел Антон. — Мы бы договорились, можно было бы что-то придумать, или я уехал бы с тобой, — вдруг выдаёт он. Хотя на самом деле сейчас обсуждать «да если бы», «да как бы» — нет смысла, в прошлое не вернуться. — Это было бы совершенно неразумно, ты же учился, и не забывай, что помимо отцовского давления у меня был кризис ориентации, — совсем тихо произносит последние слова. — Тем более я уехал в совершенно в незнакомый Питер, у меня не было ничего, везти тебя туда — глупо. — Я ещё раз говорю, что я не был тогда ребёнком! — Знаю, знаю, но я хотел, чтобы у тебя было хотя бы немного детства. Пока ты был с бабушкой, у тебя оставалось хотя бы какое-то ощущение беззаботности, а в Питере бы пришлось ебашить по полной. — Арсений, мне было девятнадцать, — Арсений молчит, и вряд ли его сейчас что-то переубедит, тем более смысла в этом мало. — Хорошо, — выдыхает, — ты знал о том, что случилось со мной дальше? — Да, — кивает в подтверждение своих слов. — И что ты об этом думаешь? — это не совсем тот вопрос, который Антон хотел бы задать, но, по его мнению, другой прозвучит слишком жалко. — Я охуел. Незадолго до того, что случилось, я приезжал в Москву, и мне кто-то сказал, чтобы я машину так просто на дороге не парковал, типа последнее время участились кражи, я тогда отмахнулся, потому что бред. Я так и думал, пока через две недели до меня не дошли новости. — Значит не показалось, — совсем тихо проговорил Антон; он подумал, что Арсений его не услышит. — Что не показалось? — услышал. — У нас был человек, который отслеживал появление новых машин в городе. Понятное дело, всю Москву не отследить, поэтому в нашем распоряжении было пару районов и по два человека на район, — поясняет Антон. — Понятное дело, никто не смог упустить из виду Корвет С6 в неоново-зелёном окрасе. Ну, мы с пацанами и решили, что нам она нужна, — у Арсения, кажется, в этот момент глаза на лоб лезут, а Антон ухмыляется и продолжает. — Подкараулили владельца, ему осталось только покинуть машину и всё, но когда он вышел, я встал, как вкопанный, потому что увидел в том человеке тебя. Подумал тогда, что ебать меня штормит, хотя уже прошёл год, но машину мы так и не угнали, пацаны тогда пиздец злились. — То есть ты чуть не ограбил меня? — Получается, что так… — Пиздец, — выдыхает Арсений, и идёт на кухню за стаканом воды. — Зачем ты это делал? — очередь Арсения задавать вопросы, хотя на Антонов он так до конца и не ответил. — Не знаю, я ввязался в это по приколу, а потом прикол вышел из-под контроля. Мне понравилось, что я получаю деньги больше, чем в мастерской, понравилось, что это отвлекало. — То есть ты занялся этим из-за меня? — осторожно спрашивает Арсений. — Вряд ли, — так и хочется бросить совершенно шипящие ядом: «мой мир не крутится вокруг тебя», но это не совсем так. — Это точно поспособствовало. Просто я думаю, что если бы ты был рядом, ты бы просто напросто не позволил. Но я тебя вообще ни в чём не виню, я взрослый мальчик, и у меня есть голова на плечах, я сам на это пошёл. И это всё правда: никто его не принуждал, один знакомый пацан просто предложил поехать на дело с ним, Антону понравилось, и уже через пару месяцев он собрал небольшую команду, с которой они проворачивали все эти дела. Денег хватало на всех, какие-то машины они угоняли для себя, например, ту арсеньвскую — как сейчас выяснилось — Антон хотел себе, но не срослось. Вообще, Шастун не сильно нуждался в деньгах, потому что мама оставила ему неплохое наследство: трехкомнатную квартиру, машину и сберегательный счёт, доступ к которому Антон получил в восемнадцать лет. Деньги, хранящиеся на этом счету, мама откладывала на его обучение в университете, но Шастун наотрез отказался от десятого и одиннадцатого класса, и уж тем более от университета. После девятого класса он со спокойной душой, но вымотанными нервами, отправился в колледж, а уже к двадцати годам стал счастливым обладателем среднего-специального образования. Конечно, бабушка просила его, чтобы тот пошёл учиться дальше, получил вышку, но ему оно не нужно было, он был увлечён другим. Сначала совмещать последний курс колледжа с работой в автомастерской Олега, ночной подработкой угонов автомобилей и их продажей было сложно, зато после получения ненужной корочки стало легче. Угон затянул его, как смерч, всё же сначала это был способ заработка денег, благодаря которому он сделал ремонт в квартире бабушки, купил себе отдельное жилье, потому что мамину квартиру продал, и начал откладывать на чёрный день. Потом это стало просто весело — при угоне автомобиля адреналин бил по мозгам сильнее всех наркотиков, он заглушал совершенно все накопившиеся эмоции, в этот момент смесь страха за жизнь при сильной скорости и страха перед тюремной камерой выбивала из головы здравый смысл. В тот момент на деньги стало бриллиантово поебать. А в какой-то момент он вошёл во вкус, ему понравилось этим заниматься: машины быстро продавались, деньги текли рекой, мыслей о маме и Арсении почти не было — на это даже не оставалось времени. В скором времени угон и сбыт превратился в своего рода бизнес, появились «партнёры», запросы, риск увеличился, но Антону так нравился этот адреналин, когда нужно спиздить так, чтобы об этом никто не узнал, когда ты живёшь будто бы на пороховой бочке; тебя в любой момент могут вычислить, в любой момент в квартиру могут вломиться менты и повязать. Тьфу-тьфу, всё отлично, дела шли в гору, клиентов становилось больше, от обычных парней со двора до очень влиятельных людей, в течение двух лет они с пацанами оставались безнаказанными, но это до определенного момента. Потом везти перестало. Бабушка знала об «увлечении» внука, ну а как скрывать тот факт, что он приезжает каждый день на новой машине, так еще эти машины не выглядят как те, которые стоя́т во дворе или продаются на авито за пятьдесят тысяч — это были те самые спорткары, которыми у Антона в детстве были увешаны все стены. По этому поводу начались скандалы, первое время они ругались каждый день; бабушка говорила, чтобы Антон нашёл нормальную работу, зарабатывал законно, но после разговора «будто со стеной» она тяжело вздыхала и уходила, может иногда заводила разговор про тюрьму, грозясь, что ничем хорошим это не закончится, и он окажется за решёткой. А ведь она была права. В один из дней в двенадцать часов дня — Антон как сейчас помнит — он как всегда отсыпался после ночного заезда и очередного «дела», кто-то начинает тарабанить кулаком по двери, следом раздражающая мелодия проносится по квартире, не щадя и ударяя по ушам, заставляя Шастуна поднять свою жопу с кровати и направиться в сторону двери. Антон только и успевает повернуть ключ в замке, как в квартиру вбегают мужчины в форме и скручивают руки за спиной: — Шастун Антон Андреевич, вы арестованы, имеете права хранить молчание, всё что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде! А дальше всё, как в тумане: допросы, избиение, расследование, вечные слёзы бабушки и слова «я же тебе говорила», от которых становится тошно, потому что на каждом свидании она это повторяет, как заевшая пластинка, и плачет, плачет, и повторяет. В один момент Антон уже не мог терпеть этого, слишком многое давило на него, а тут ещё она со своими слезами и «я же говорила», поэтому он хочет попросить, чтобы его не выводили, когда приходит бабушка, но было поздно, она сама перестала его навещать. До суда они не виделись. Дальше было судебное заседание и оглашение приговора; Антону дали четыре года и выплату государству в размере двухсот тысяч рублей. В этот момент Шастун был рад тому, что пойман был он один, без своих сообщников, и доказали лишь малую часть его преступлений, а иначе сидеть пришлось бы как минимум двенадцать лет. За четыре года бабушка пришла только четыре раза, в день рождения Антона. Она приносила ему праздничный кекс, рассказывала о своей жизни, какие-то сплетни, а дальше глупые вопросы: «Хорошо ли кушаешь?», «Тебя тут никто не обижает?» «Чем занимаешься?». А под конец встречи всегда плакала, больше не повторяла «я же тебе говорила», что не могло не радовать Антона. С ней стало проще общаться. Чтобы не терять годы своей жизни, Шастун решает исполнить мечту матери и бабушки, и всё-таки получить высшее образование — всё равно заняться нечем. Он выходит из тюрьмы с красным дипломом об образовании по специальности менеджера, он понимает, что с судимостью найти нормальную работу будет почти невозможно, даже с этой красной картонкой, но ему она и не нужна; это было не для него, это было для того, чтобы порадовать бабушку. Себя же он порадовал тем, что не был глуп, и все заработанные деньги лежали на счету у его бабушки, все машины и квартира Шастуна были записаны на бабушку, поэтому он возвращался в идеально подготовленную жизнь. Можно спокойно прожить года два, ни о чем не думая, просто наслаждаться жизнью, но Антону будто бы чего-то не хватает, хочется большего. Внутри пусто; за четыре года он потерял главное — себя. Он абстрагировался от мира по полной, в основном общался только с теми, кто к нему приходил, изредка перекидывался парочкой фраз с сокамерниками. Только в этот момент его сжирают мысли, особенно, когда он узнаёт, что Арсений в Москве, и каждый раз, когда его вызывают в комнату встреч, он надеется увидеть там Попова. — Почему ты не приходил? — вдруг прерывает свой рассказ Антон, потому что это тот вопрос, который хотелось задать с самого начала. — Я пришёл один раз. На самом деле, именно за этим я тогда и приехал в Москву, но когда я оказался в стенах места лишения свободы, меня будто бы парализовало. У меня спрашивают, к кому я, а я и слова сказать не могу. Не мог поверить, что это правда, и я не хотел видеть подтверждение этого, поэтому и ушёл. — Я правда ждал тебя, понимал, что глупо, но ждал. — Прости, — он зарывается лицом в ладони, что-то не разборчиво бубнит, а потом смотрит покрасневшими глазами на Антона. — Я подвёл тебя, я правда думал, что делаю лучше, сейчас же понимаю, что сделал всё хуже. Антон, я… Прости, понимаю, словом уже ничего не исправить, но мне жаль. На самом деле, после того, как Антон всё высказал, стало полегче; злоба, копившаяся столько лет, отпустила, просто ушла, и стало свободнее. Антон не считает, что Арсений виноват в том, что случилось, но винит его в том, что он не нашёл в себе силы прийти. Винит себя, что был так зависим от человека, но рад, что он всё равно со всем справился, и что сейчас они поговорили. — Я был тогда, когда тебя выпустили, — совсем тихо говорит Арсений. — Что, я тебя не видел. — Я и не хотел, чтобы ты меня видел, но хотел увидеть тебя. Я за тобой и на гонку тогда поехал. В первый же день, откинувшись с зоны, вечером Шастун направился на место проведения гонки — о ней ему сообщил Позов. Как ни странно, но его все очень ждали, и этот заезд был организован теми друзьями, которых он не сдал. Парни частенько приходили к нему на свиданки, рассказывали о новых гонщиках, которые думают, что теперь правят московским гоночным миром, обычно каждый из них не удерживался на вершине своей славы и трёх месяцев, кроме одного паренька. Он обогнал уже всех столичных гонщиков, и конечно же думал, что и Шастун «падёт» перед ним, ну и пусть думает. Пока тот так думал, Антон вырывался вперёд и снова доказывал всем, что пока в этом городе не нашлось того, кто сможет его обогнать. Так и было, пока не вернулся Арсений. — Я убедился, что ты выиграл, и укатил обратно в Питер. — Зачем вернулся? — кажется, вопрос прозвучал слишком грубо, но Арсений ни в коем случае не оскорбляется, понимая, что именно интересует Антона. С учётом того, что Шастун знает о арсеньевском стремлениеи погонять с королями — Антон не побоится этого слова — уличных гонок российских городов. — К тебе.