Ром с привкусом безумия

      Эдвард опустил взгляд. Шум двигателей самолёта не давал отвлечься. Из иллюминатора на сидения падал тусклый свет. Стид лежал, привалившись к Эдварду плечом и мерно дышал. Эдвард понятия не имел, что за чудо порошок размешал в воде Баттонс, но после него Стид не только успокоился и пришёл в себя, но и спустя меньше чем полчаса уснул. Сон его не был беспокойным, Стид не метался, не стонал, не хватался за первое, что попадётся под руку. Спал так умиротворённо, словно ничего не случилось. Совсем ничего…              Эдвард убрал с лица Стида прядь волос. Его очаровательный птенчик. Всегда красивый, что бы ни происходило. В любых обстоятельствах. Красноречивый взгляд Баттонса, сидящего напротив, сказал всё без лишних слов. Эдвард проигнорировал. Когда он привёл Стида к его подчинённым, своеобразный помощник уже успел без лишних опасений высказать своё мнение о присутствии в жизни босса неуравновешенного монстра, который портит боссу жизнь. Однако чудесным образом не даёт с этой жизнью расстаться.              Стид успел на самолёт. Баттонс постарался. Он же, при встрече с боссом, не преминул разразиться долгой упрекающей тирадой: что Стид лишь потратил время, из самого аэропорта метнувшись за Эдвардом ради сомнительного его спасения, вступив в стычку с безумным маньяком, а после ещё и решив «проветриться», в то время как в Лондоне осталась его похищенная дочь, счёт жизни которой идёт на секунды. Иззи в своё время так же не стеснялся вываливать Эдварду горькую правду. Поэтому Эдвард лишь хмыкнул, не осуждая того, какого помощника нашёл Стид. Эдвард думал, такие не предают. Только он ошибался. Стида нельзя оставлять одного. Нужно быть рядом. Чтобы больше его никто не предал. Не причинил вреда. Никакого.              Замерев, Эдвард смотрел перед собой. Отзвуки удаляющегося смеха отражались от стен, но вскоре смолкли и они. Придя в себя, Эдвард огляделся. Никто не бросился за Стидом. Все глядели с не меньшим ужасом и замешательством, приросли к тем местам, где стояли. От этого осознания в груди медленно начала подниматься ярость. Она быстро погасла от одной только мысли, что никто не близок Стиду из них. Только он. Который отвернулся от него по воле бесчувственного монстра.              Эдвард сделал несколько порывистых шагов за Стидом, но остановился. Оглянулся через плечо.              — Если ты солгал только ради того, чтобы спасти свою жизнь… — процедил Эдвард сквозь зубы, сверля взглядом Иззи, в которого, как клещ, вцепился его любовник. Опять именно он вываливает на свет грязную правду. Словно иронично желает являться эпицентром всеобщей ненависти. Его собственной, личной, ненависти.              — Зачем? Чтобы сменить вектор ярости? — Иззи сплюнул кровь. — Я уже получил за всё, что совершил. Уже тогда был готов к тому, что ты убьёшь меня. И заметь, не приползал к тебе на коленях, моля о прощении и пытаясь сказать: «это всё не я», — процедил он не менее злобно, чем Эдвард, что всё ещё сжимал кулаки. — Потому что признаю свою вину. Единственное, за что я не мог отвечать: блефовал ли он, говоря, что не я, так другой. Но этого мы уже никогда не узнаем.              Эдвард сжал пистолет. Пальцы так и чесались спустить курок. Только что это изменит? Всё совершено. Стид сломан. И сейчас направился неизвестно куда… Встрепенувшись и взяв себя в руки, Эдвард убрал пистолет. Пристрелить предателя — дело пары секунд. И всё же он отвернулся, бросившись следом за Стидом. Пусть даже это даст Иззи возможность теперь уже навсегда покинуть его. Скрыться в неизвестном направлении. И неизвестно, захочет ли Эдвард убить его, если встретит снова.              Когда он уже скрылся, до него донеслись обрывки фраз обеспокоенного Люциуса. А потом «Пиратская Гавань» утихла. Звуки исчезли, как по щелчку, сменившись размеренным городом, шумом машин, беседами людей, что разгуливали по улицам. Эдвард замер. Чёрт. Потерял столько времени, что упустил возможность проследить за тем, в какой стороне скрылся Стид. Хоть его мёртвое тело не лежит на асфальте, сбитое машиной — уже благой знак. На отчаянный шаг в виде мгновенного самоустранения Боннет не решился, значит у Эдварда больше шансов на успех.              Покрутившись на месте, Эдвард вздохнул почти отчаянно. Куда его черти понесли?!              Замерев, он уставился на полоску горизонта. Солнце почти опустилось за море, вяло освещая жалкие остатки розового неба. Нет, он не мог пойти туда. Может, в сторону аэропорта? Там ведь его дочь, о судьбе которой Стид переживал в первую очередь, пока Иззи не обрушил на него чудовищные новости.              Эдвард старался судорожно соображать, оглядывая заполненную людьми улицу, пытаясь понять, в какой стороне скрылся Стид. Он ведь сам не водит машину. Значит, не мог уехать. Недалеко остановка, и есть вероятность, что автобус от неё едет в сторону аэропорта. Стиду могло повезти, и автобус уже, возможно, везёт его туда. Тогда Эдвард не сможет его догнать, только если сам на машине помчится к аэропорту на перехват. Только зачем?.. Мешать полёту к родной дочери? Нет, не мешать. Всего лишь попытаться помочь. Как оттолкнул Стида Кракен, не желающий близости, трепещущий перед ней в страхе, так Эдвард желал помочь и утешить, даже если Стиду это уже не нужно.              Бросив последний взгляд на остановку, Эдвард развернулся и помчался в противоположную сторону. Тонкие полосы уходящего закатного света падали в глаза, заставляя щуриться. Краска на веках даже немного спасала. Про подобный метод борьбы с солнцем Эдвард когда-то вычитал в книжке. Так глупо сейчас бежать именно туда, навстречу ярко слепящему солнцу. Как мерно угасающая надежда на то, что Эдвард выбрал правильное направление. Со Стидом это направление как будто каждый раз оказывалось неверным. Как барахлящая стрелка на сломанном компасе. Как стёртая полоса на карте.              Померкла полоса домов, сильнее завыл солёный ветер. Открытое пространство вело прямиком к прогулочной дорожке возле моря. Преодолев её, Эдвард замер, тяжело дыша и глядя вперёд. Удивительно, как быстро Стид добрался сюда. Может, это лишь сотканный волнами мираж…              Как будто почувствовав чужой взгляд за спиной, Стид обернулся. Эдвард не смог понять, что именно сейчас крылось в его взгляде. Ветер с силой трепал волосы, хлопали длинные полы пальто. Но сам Стид казался недвижимым. Неживым.              Перемахнув через металлическую ограду, Эдвард плюхнулся на песок и быстрым шагом направился к нему. Как во снах, которые он видел, когда Стида больше не было рядом. Когда он думал, что потерял его навсегда.              Стид поднял голову, как только Эдвард оказался рядом. Во всей его позе, во взгляде мелькнула настороженность. Желание в любой момент сорваться с места и бежать. Стид молчал, смотрел, ожидая непонятно чего. На пару мгновений Эдвард вовсе забыл, зачем пришёл. А потом мягко обхватил Стида за плечи и притянул к себе. Сжал в объятии, не веря, что, наконец, делает это. Сам.              — Где ты его нашёл? — спросил Баттонс, мерно перебирая пальцами ремень безопасности.              — Недалеко. Он ушёл недалеко, — ответил Эдвард, не желая вдаваться в подробности.              — Его можно было привести обратно сразу.              — Нельзя. Его нужно было сперва привести в чувство. Ты, похоже, в курсе, что он узнал страшную для себя новость. И ты так же в курсе, в каком он находился состоянии ещё до этого. Если не хочешь, чтобы он шагнул в окно, под машину или застрелился, с ним нужно общаться. Приводить в чувства.              — Прости меня, птенчик, — прошептал Эдвард, сжимая Стида всё крепче. — Прости, что шёл к тебе так долго.              — Эдвард… — донёсся до него тихий голос. Как будто Стид не узнавал его. Или наоборот узнал, после всего.              — Я виноват, я так виноват перед тобой. Не понимал, что происходит. Должен был быть рядом. Не дать тебе уйти. Не дать всему этому с тобой произойти… Потонул в собственной депрессии, пока ты пытался барахтаться в своей и едва не погиб.              — Едва?.. — усмехнулся Стид, и от его голоса повеяло безжизненным холодом. — Я погиб, Эдвард. Уже слишком поздно. Пути назад нет. Во мне больше ничего не осталось.              — Не говори так, нет, — забормотал Эдвард, поглаживая Стида по плечам и спине, чувствуя, как тот расслаблен. И практически пуст. — Нет, ты прошёл такой сложный путь не для того, чтобы сейчас сдаться. Только не сейчас. Посмотри на меня… — Он осторожно поднял лицо Стида к себе, уставившись в глаза, полные боли. В них не было даже слёз. Только бездушная пустота. — Ты сильный. Всегда был. Преодолевал любые трудности. Восхищал этим окружающих.              Пальцы Стида легли поверх его, побуждая отпустить.              — Нет, я никогда им не был. Я притворялся. На самом деле я слаб. Отец всегда напоминал мне об этом. Ты слышал Иззи, Эдвард. Ты ведь знал, в глубине души, что всё происходящее — лишь иллюзия свободы. Знал, что он доберётся до меня, рано или поздно. Я тоже знал. Но искренне не желал в это верить. Зря.              — Это не так, — возразил Эдвард, вновь притягивая Стида в объятие. — Вовсе не так. Мир — это полная херня, и в нём всегда останутся предательства и боль, пусть даже от тех, кого мы считаем самыми близкими, и безоговорочно доверяем. Но мы не должны сдаваться. Надо оставаться самими собой…              — Как ты остался? — безжизненно спросил Стид, и сердце Эдварда на мгновение сжалось. — Как ты остался собой, а твоя личность не раскалывалась, подавленная жестоким существом?              — Я вовсю это ощутил, и не хочу, чтобы подобное случилось с тобой, — виновато ответил Эдвард.              — Всё, что должно случиться, случилось, — отрезал Стид. — И ничего уже не изменить.              Он отвернулся, направившись вдоль берега, в сторону опускающегося заката.              — Ты прав, не изменить, — не желая сдаваться, Эдвард поймал его за руку. Остановил, не дав вновь уйти. — Остаётся принять и жить дальше.              — А если я не хочу? — приподнял брови Стид, по воле руки Эдварда поворачиваясь к нему вновь. — Не хочу принимать. Не хочу жить дальше?              — Я в это не верю, — упорно возразил Эдвард. — Верю, что, когда меня не оказалось рядом, а ты был там, один — не хотел. Верю, что не хотел, когда я пришёл к тебе домой, а мальчишка соврал, что ты уехал. Верю, что не хотел и после. Но не верю, что не хочешь сейчас. Ты пережил это. Плохо, ужасно, но пережил. Я это видел, когда ты вошёл в одну камеру с Кракеном. Тебе всё ещё больно, но ты готов делать всё, чтобы эту боль пережить. Ты всегда знал, что твой отец — ублюдок. Знал, единственное, что можно ждать от него — подстава. Не дай ему воздействовать на тебя. Ты еле выжил. Не падай вновь.              Стид глубоко вдохнул, устало прикрыв глаза. Плечи его дёрнулись, будто он вспомнил что-то неприятное.              — Ты не дал мне потонуть, Стид, а я не дам тебе, — жарко сказал Эдвард, вновь притягивая Стида к себе, сопротивляющегося этому всё меньше. — Не дам до последнего. Ты знаешь почему.              — Не говори… — поморщился Стид.              — Ты — всё ещё мой свет, — прошептал Эдвард, обхватывая лицо Стида ладонями и заставляя посмотреть на себя. — Мой маяк, моя птица. Я всё ещё хочу защищать тебя. Всё ещё хочу дать тебе всё. Не ты изменился — изменилась жизнь вокруг. Ты — прежний. И по-прежнему можешь дать другим отпор…              — О, я приводил его в чувство куда больше раз, чем кажется, — хмыкнул Баттонс. — Каждую ночь его терзали страшные кошмары. Он с трудом спал даже на моих сильнейших препаратах. Ничего не чувствовал. Временами бредил. Видел то, чего не видят окружающие. И, что хуже, слышал. Он был в очень плохом состоянии. Удивительно, но с твоим появлением, ему стало лучше. В нём появились чувства. Мне казалось, он настолько отстранился от жизни, стал холоден, что выхода нет и стоит смириться. Но надежды оправдались. Ты — его лекарство. Правда, со своими побочными эффектами.              — Ты химик? — Эдвард нахмурился. — Фармацевт?              — Доктор. Был им когда-то. Надоело. — Баттонс усмехнулся. — Есть вещи куда интереснее, чем сидеть за пачками бумаг и раз за разом наблюдать за одними и теми же людьми.              — Неужели бандитская жизнь столь интересна? — приподнял бровь Эдвард.              — Глянь на меня, мальчик. Я в том возрасте, когда повидал всё, что можно. Даже происходящее с мистером Боннетом не удивляет меня. Я видел и такое. И не такое. И хуже. И гораздо хуже. Меня мало что может удивить. Не нужно зацикливаться на том, кто, зачем и по какому пути решил пойти. Это касается и тебя тоже, не так ли?              — Возможно, — не стал спорить Эдвард.              — Мистер Боннет уже начал приходить в себя, но случившееся с дочерью вновь вывело его из равновесия. Как и случившееся теперь в «Пиратской Гавани». И после… — Баттонс вздохнул. — Его состояние вновь на грани. Его опасно расшатывать из стороны в сторону. Потому что может случиться непоправимое. И это далеко не «шаг в окно». Поэтому, с ним нужно оставаться рядом. — Он внимательно взглянул на Эдварда. — Поддерживать настолько, насколько возможно. И не давать пересечь грань. Возможно, и только возможно, тогда он избежит тех самых необратимых последствий.              Эдвард прямо посмотрел на Баттонса. Он не стал отрицать — бывший доктор чертовски прав. Он и сам это понимал, в глубине души. Баттонс просто озвучил вслух, делая мысли осязаемыми. Реальными. Закрепляя их в воздухе, словно расписываясь под договором, чтобы чернила не исчезли, а начисто впитались в бумагу.              Стид выглядел сломленным, когда они познакомились. Уже тогда видел галлюцинации, которые Эдвард списал на действие порошка Джеки. Но время шло, Стид слез с порошка, а видения не исчезали. Эдвард списывал всё на чувство вины. На то, что Стид не может смириться с тем, что убил кого-то. Ведь это было его самым потаённым страхом. Чувство вины обрело образ, стало явью и продолжало терзать его. Но даже чувство вины не может быть столь велико, чтобы преследовать до сих пор. Эдвард видел. Найджел всё ещё со Стидом. И, возможно, уже никогда его не оставит. Возможно… и, как сказал Баттонс: «только возможно»… оказавшись в аналогичной ситуации, что случилась с Найджелом, Стид осознанно бы выбрал другой путь — столкнувшись с возможностью убийства, он бы выбрал «не убивать». Его чувство вины бы сменилось осознанным выбором. Стид бы излечился. Эдвард понадеялся, что это уже случилось. В клубе Стид остался на волоске от того, чтобы убить скрипача. Но Эдвард смог остановить его. Достучаться до того, что было заперто глубоко внутри Стида. Но стало ли это аналогичной ситуацией? Вдруг Эдвард всё лишь испортил?.. Стид должен оказаться в такой ситуации один на один с собой. А так вышло, что за него решил Эдвард. Но Эдвард бы никогда не решился на подстраивание подобной ситуации ради излечения Стида. Это слишком жестоко. Это метод Боннета старшего. А Эдвард не такой. Пусть и имена их звучат созвучно.              Ладонь Стида легла ему на грудь, и Эдвард вздрогнул.              — Ты, правда, так думаешь? — спросил он гулко и тихо. В его голосе по-прежнему не было красок, эмоций. — Что я прежний, и обстоятельства меня не изменили?              — Стид… — неуверенно протянул Эдвард.              — Это простой вопрос. — Стид поднял голову, заглядывая в глаза Эдварда. — Просто ответь. Это не просто «жизнь» и «обстоятельства». Не боль, на которой легко зафиксироваться.              Стид толкнул его в грудь, и Эдвард, не удержавшись на ногах, упал на песок. Стид бледной тенью возвысился над ним, а после опустился напротив. Очень близко. Даже слишком.              — Мне было даже проще, когда Кракен ненавидел меня, стремился уничтожить. Это казалось правильным, — признался Стид, и, наконец, в холоде его тона, проскользнули эмоции. Неуверенность. Сомнение. — Потому что я не заслуживаю большего, после того, что со мной сделали.              — Не говори так…              — Но, если мне тяжело? — приподнял бровь Стид. — Если это мои эмоции, которыми я хочу поделиться с тобой. С тобой и ни с кем другим. Я впервые говорю об этом.              — Прости…              — Не извиняйся, — почти повелительно возразил Стид. — Тебе не за что. Мне тоже. Это только… как ты назвал… «обстоятельства»? Не более, — хмыкнув, Стид подался вперёд и осторожно, почти с опаской, уселся Эдварду на колени. Сглотнув, Эдвард невольно огляделся, в надежде вразумить Стида, но, как специально, вокруг, на песчаном пляже, не было ни души. — Я даже жену свою никогда не хотел, — прошептал Стид. — Ту, с которой у меня двое детей. Я и их никогда не любил, ведь считал, что эта любовь должна происходить из желания к их матери. Но стоило мне впервые ощутить желание… настоящее. Которое, я был уверен, исходит от моей любви к тебе… — Стид провёл по груди Эдварда кончиками пальцев, как будто вслушиваясь в ускоряющийся стук сердца. — Ровно в этот же день… — Голос Стида дрогнул. — Что бы ты ни говорил, я уже не тот, каким ты помнил меня. Этого не изменить. Но мои чувства… — пальцы Стида дрогнули и сжались в кулак. — К тебе… Они прежние. Где-то глубоко, за всем остальным, но они всё ещё там.              — Как и мои, — с трепетом прошептал Эдвард. И сразу добавил, наконец, поняв, что именно беспокоит Стида. — Несмотря ни на что. Ни на то, что сделали с тобой. Ни на то, каким ты стал теперь.              — Возможно, мне хочется в это верить. — Глаза Стида всё ещё казались заволоченными безжизненной пеленой. — А, возможно, нет, — добавил Стид и отстранился. — Я сбежал в Лондон, потому что это казалось правильным. Но я ошибся. Там я нашёл очередное подтверждение тому, что любви не существует. Что слово «семья» — лишь жалкая ложь. Находясь в Лондоне, я словно впал в забытье. Мне было проще ни о чём не думать. Происходящее вокруг казалось нереальным сном, а то, что когда-то и было реальностью, стало приходящим каждую ночь кошмаром. Я покинул Лондон, приехав сюда, потому что и это посчитал правильным. Но нашёл лишь существо, желающее моей смерти, далёкое от той нашей любви. Но, возможно, даже оно испытывало ко мне больше жалости, чем родной отец… — вздохнул Стид.              — Птенчик…              — Я попросил тебя вернуться со мной в Лондон, потому что там мне страшно, — признался Стид совсем тихим голосом. — Там чудовище из моих детских кошмаров. Которое делало со мной ужасные вещи. Причиняло много боли. Там нелюбимая мною жена, которая открыто выставляет напоказ свои новые отношения. Там дети, с которыми я понятия не имею, что делать. Альма добрая и милая девочка, и я боюсь, что когда вернусь…              — Хватит! — Эдвард перехватил его руки. — Мы с тобой поедем в Лондон. Прямо сейчас. А там с твоей дочерью всё будет в порядке. Мы размажем сволочь, которая похитила её и использует, как шантаж. А если кто-то попытается обидеть тебя, я буду рядом.              Стид поднял на него глаза.              — Я больше не брошу тебя, не оставлю, — снова произнёс Эдвард, сжимая его ладони. — Никогда. Даже Кракен не заставит меня это сделать. Он уже не тот. Ты изменил его. Твои чувства. Твоя доброта.              — Ты излишне сентиментален, — заметил Стид таким голосом, словно не поверил ни единому слову.              Эдвард погладил Стида по волосам и прижался щекой к его макушке. Стид был светлым. Добрым. Хотел нести добро и радость. Хотел лишь спокойной жизни. Он не виноват в том, что ему достался такой отец. Не виноват, что тот годами с ним вытворял. Даже Эдварду бы не хотелось знать лишних подробностей. Ему хватило рассказа о сломанных пальцах. Ему страшно представить что-то ещё. Ему, чей отец был воплощением жестокости и боли всё детство. Стид не желал никого убивать. Эдвард бы исполнил все его мечты. Забрал из этой жизни, как обещал когда-то давно. Когда жизнь была ещё светлых оттенков. Он бы убил сам всех его врагов. Не подпустил Стида ни к кому и близко. Вылечил от всех недугов. Оставался рядом всегда, чтобы Стиду не было плохо, чтобы он больше не ронял слёзы.              Так и будет. Он уже сделал этот шаг — вот они, вместе, летят в Лондон. Там они обязательно, иного не может быть, найдут и спасут его дочь. Она будет в безопасности. А потом Эдвард заберёт его. Заберёт Стида из страшного серого города, одно название которого несёт уныние. И больше никогда не даст даже мыслям о криминальном мире достучаться до Стида. У них будет прекрасная жизнь. Вдали от всех. Вдали от безумия, алкоголя, наркотиков и убийств. И это не останется лишь мечтой. Эдвард сделает всё для этого.              — И Сао звонила, — голос Олуванде отвлёк от размышлений. — Нашла, где держат девочку. Скинула координаты, где будет нас ждать. — Помощник бросил взгляд на Стида. — Наверное, не стоит его будить ради этих новостей.              — Расскажем, когда проснётся, — кивнул Баттонс. — Он, как всегда, плохо переносит полёты, но удивительным образом, несмотря на количество лекарств, которые пьёт, всегда просыпается ровно под приземление.              Эдвард вздохнул. Да, новости неплохие. Но это ещё не дочь, стоящая рядом с отцом, в безопасности.              - Бонни тоже лучше не будить. — Баттонс махнул рукой в сторону. Там, где спала девушка. Она неестественно сжалась, сложив руки на груди и притянув к ним колени. Лицо её приняло болезненное выражение.              — С ней точно всё в порядке? — Эдвард приподнялся, разглядывая её. — Вы были втроём, когда мы пришли. Она обычно громкая, а тут особенно тихая.              — О, когда ты покинул нас, она вновь устроила сцену, — хмыкнул помощник Стида.              — Баттонс, не нужно, — хмуро одёрнул Олуванде.              — Ты, конечно, можешь быть хорошим приятелем, но, согласись, когда люди больше делятся друг с другом мыслями, у них происходит меньше конфликтов. Потому что они больше склонны обсуждать что-то между собой и договариваться.              — Так что произошло? — перебил Эдвард. — Стоит беспокоиться?              — Не стоит, — качнул головой Олуванде. Похоже, он сам решил рассказать секреты подруги, не давая это сделать другому. — У Бонни были чувства к Люциусу, и она подавлена тем, что, несмотря ни на что, он остался с Иззи.              Эдвард фыркнул. Он даже размышлять не хотел, что происходило между этими двумя. Как сильно порой всё это ни бросалось в глаза, думать об этом дольше положенного не хотелось.              Эдварда вдруг кольнула мысль… А поедет ли с ним Стид сам?.. Да, он не раз говорил, что ничего не чувствует ни к жене, ни к детям. Говорил, что готов сбежать и не возвращаться. И если в чувствах Стида к бывшей жене Эдвард не сомневался, то дети… Это совсем другое. Их невозможно не любить. Во всяком случае Эдвард старался верить в эту мысль. Получалось так же трудно, как верить в Бога. Его отец не любил. Но по тому, как сорвался с места Стид, чтобы помочь дочери, уже нельзя сказать, что он не любит её. А теперь, после столь опасной ситуации… Вдруг и вовсе… Не пожелает больше оставлять одну.              Пока не стоит этим терзаться… Всё впереди. Он ещё обсудит всё со Стидом. Аккуратно, не настаивая. Но предлагая. Лучшую жизнь. Счастливую жизнь.              Он исцелит все его шрамы. Даже если на это потребуются годы. Не оставит одного. Больше никогда. Чего бы ему это ни стоило.

***

      Люциус внимательно смотрел в окно. Дождь во Флориде редкость, но в этот день, не переставая, барабанил по стёклам. Но даже так можно различить людей, мельтешащих на улице. Счастливые. Неужели бывает так в жизни, чтобы встать с утра пораньше, выпить кофе и пойти на работу? Провести скучный монотонный день, ничем не отличающийся от предыдущего, а потом вернуться домой. А там будут телевизор, собака и семья. Люциусу это казалось нереальным сном. В череде бесконечных дней во времена работы у Джеки, а после и вовсе слившихся в одно неясное месиво, как только появился Иззи.              Обернувшись, Люциус уставился на него. После капельницы он спал. Ранение оказалось не слишком серьёзным, однако операцию ему всё равно сделали. Люциус снова остался с ним в больнице. Иззи его об этом не просил ни в первый раз, ни в этот. И Люциусу казалось, что он зря это делает. Заботится. Это глупо. Но как по-другому?..              У Люциуса болели руки. Медсёстры меняли повязки каждые несколько часов, а между ними ладони находились в плотных белых бинтах. Пальцы сгибались с трудом. Люциус отворачивался, когда ему делали перевязки. Когда медсестра только увидела его руки, стоило им с Иззи явиться в больницу, и вовсе пришла в ужас. Но после металлического протеза это казалось Люциусу уже не таким страшным. Он всё равно так давно не рисовал… Сейчас сложно вспомнить, для чего он вообще хотел рисовать… Почему тратил на обучение баснословные деньги, ради которых окунулся в этот мир.              Люциус качнул головой. Нет. Он всё прекрасно помнит. Никакие наркотические вещества не сотрут память. Как бы сильно их теперь ни хотелось… Люциус чувствовал, как организм медленно заходится в очередном желании скорейшего кайфа, от которого он решил отказаться по просьбе Иззи…              Он всю жизнь рисовал. С самого раннего детства, столько, сколько себя помнил. Выводил на песке пальцами и веточками, просыпал дома сахар и пытался выложить его картинами. Жёг спички и рисовал на обоях дома и стенах на улице обожжённым концом. Старался участвовать в конкурсах и даже выигрывал их. Он жизни себе не представлял без того, чтобы не изобразить происходящее перед глазами на чём угодно. Запечатлеть ушедший момент.              Попытавшись сжать ладонь в кулак, Люциус шумно выдохнул. Всё ещё не выходило. Иззи издал что-то подобное стону, и Люциус повернулся. Какое-то время просто смотрел на него, а потом подошёл и уселся на стул рядом. Взял его ладонь в свою. Иззи извинялся, когда увидел его перевязанные руки. Хотя даже не виноват. В этом никто не виноват, кроме того психа. И он навсегда замолчал.              Почему именно руки?.. Люциус снова пошевелил пальцами и поморщился. Мог выбрать любую часть тела, хоть глаз выколоть… Теперь ему больно. Снова. Опять. Всё ещё. Иззи сказал — прекрати это делать, прекрати использовать порошок, пить таблетки, чтобы не чувствовать боль, а разум оставлять вечно поплывшим, снижать градус раздражения и не ощущать самого себя. Люциус, по какой-то нелепой причине в виде желания угодить ему, послушал. Иззи не знал, что путь им преградит парень со скрипкой. А у Люциуса не было с собой ничего. Так иронично, они ведь в больнице, вокруг полно всего, чем можно снизить боль, хоть у Иззи капельницу отбирай. Но нет… Люциус терпел. В уголках глаз скапливались слёзы, когда он шевелил руками, сгибал пальцы. От того, что голову, по которой психопат столько раз от всей души ударил своей скрипкой, разрывало на части. А осознание ситуации вокруг слишком яростно и ярко кружило разум. Но Люциус терпел.              Боже, он просто трезв. Как это ужасно…              Шмыгнув, Люциус вспомнил Стида. Нет, ужасно это. То, что он видел в нём. То, что с ним сделали вещества и алкоголь. И жизнь, конечно… Повторения Люциусу не хотелось, вот и пошёл он у Иззи на поводу. Он просто слаб сам. Ему нужна его твёрдая рука, чтобы «запретить». Перекрыть кислород. Забрать волю. Решить за него.              Люциус поморщился. Ему всегда это нужно. В любой ситуации. Он встречался ради этого с Питом. Перешёл из-за этого к Иззи. Противно от самого себя. Трезвость сводила с ума. Она порождала слишком много мыслей. Слишком много мыслей, которые казались неуместно ситуации «правильными». А Люциус так давно устал от правильных мыслей.              — Тебе плохо…              Люциус опустил глаза. Иззи очнулся. Сжал его ладонь и теперь смотрел на него, весь измождённый, полумёртвый. С блестящими глазами, в которых каждый раз плескалась, чёрт возьми, любовь.              — Плохо, — кивнул Люциус. Если бы он любил Иззи, он бы сказал: «Пустяки, тебе сейчас гораздо хуже» и погладил бы по животу. Он бы сказал: «Вот ты открыл глаза, и мне стало лучше». Если бы Люциус его любил, ему не было бы плевать, умер Иззи или нет. — Я не уверен, что смогу теперь рисовать.              Иззи сглотнул, опустив взгляд к его перевязкам, что сжимали сейчас его ладони. А ему, похоже, все эти слова и не нужны.              — Ты не рисовал уже очень давно. Но, если слезешь со всякой химической дряни, может и вдохновение вернётся?              — Алё, Иззи, — фыркнул Люциус. — Дело-то в руках!              — Они будут в порядке, — уверенно ответил Иззи. — Ты только оставайся трезвым. Тогда и желание рисовать вернётся.              Люциус закатил глаза. Иззи прикрыл свои и как-то особенно блаженно сжал руку Люциуса в своей.              — Зачем ты всё рассказал? — тихо спросил он. — Это было опасно. Эдвард или тот же Боннет неизвестно что могли с тобой сделать.              — Думаешь, может быть ещё хуже? — скептично спросил Люциус. — Стид давно должен был узнать правду. Да, ты сыграл в этом немалую роль, и вины это с тебя не снимает. Но одно дело, когда главный мерзавец, это ты — Иззи. А другое…              — Теперь Боннет совсем повредится рассудком.              — Тебе не плевать ли, Иззи? — нахмурился Люциус. — Или… или ты всё переживаешь за Эдварда?.. Ты настолько к нему привязан? Это так раздражает… Ты метнулся к нему по первому зову, и из-за этого мы попали в ловушку!..              — Хватит.              — Он всегда будет значить для тебя больше всех? Только Эдвард всегда будет для тебя на первом месте? — ещё вспыльчивей спросил Люциус.              — Эдвард — мой друг, Люциус, — неожиданно спокойно ответил Иззи. — Мы вместе выросли, выручали друг друга… Мы многое пережили.              — Это не помешало тебе подставить его возлюбленного.              — На кону стояла твоя жизнь! — рыкнул Иззи. — Твоя. Не Эдварда. Я выбрал тебя. Хотя тогда ты даже не отвечал мне взаимностью и смотрел с ненавистью. Неужели тебе этого мало в твоей ревности?              — Это не ревность, я просто волнуюсь, что…              — Нет, это именно она, Люциус. Она глупа и беспочвенна. Это всё равно, что ревновать к лучшему другу или родственнику. Бесполезно. Собственничество можно выражать и более приятным и безопасным путём.              Люциус рассмеялся и выдернул руку из хватки Иззи.              — У меня нет к тебе чувства собственничества. Я не раз тебе об этом напоминал.              — И защитил ты меня, а после отвёз в больницу именно поэтому. Потому что ничего ко мне не чувствуешь, — устало продолжил Иззи. — Сколько можно находиться на стадии отрицания, Люци?              Люциус поджал губы.              — Это не стадия отрицания. Это правда.              — Это она самая. Она помешала тебе остаться с Питом, и ты специально довёл его, чтобы он бросил тебя, или чтобы тебе было легче его бросить. И не раз ты пытался сделать это со мной. Не сравнивай меня с ним. Я другой. И люблю я тебя по-другому.              — Не любишь, — упрямо сказал Люциус. — Не любишь!              — Пусть так, — не стал спорить Иззи. — Люци… — сказал он мягче, вновь дотрагиваясь до его руки. Люциус не стал сопротивляться и шмыгнул носом. — Кто это с тобой сделал? Кто обидел? Кто бросил? Из-за кого ты так боишься быть любимым? Перестань думать об этом. Я не этот человек. Я другой. Не сравнивай. Не бойся прошлого.              Люциус задышал тяжелее. Он знал, что Иззи прав. Каждый раз знал. Всё понимал. Но отрицать всегда проще.              — Почему кто-то обязательно должен обидеть? — тихо спросил Люциус. — Не обязательно иметь тяжёлую историю из детства. Почему-то у каждого из вас она есть. У меня нет. Никто не обижал меня в прошлом. Никто не бил, не изводил и не мучил. Не предавал. Просто я такой. И тебе остаётся это только принять.              — Сколько в твоей семье было детей? — Иззи снова ласково погладил его по руке.              — Девять… — Голос Люциуса дрогнул, и он попытался вырваться, но в этот раз Иззи не пустил. — Хватит, прекрати!              — Хоть кто-то из твоей семьи оценивал твои рисунки, считал их красивыми?              — Нет… Иззи! — воскликнул Люциус, чувствуя, как в груди поднимается какой-то неосознанный страх. Иззи приложил силу, потянув его на себя, и Люциус оказался на его кровати. Иззи обхватил его за талию и притянул к себе. — Хватит, это всё не имеет значения. Не делай это со мной так… — прошептал Люциус. — Я не хочу.              Вздохнув, Иззи кивнул и погладил его по волосам.              — Хорошо, не буду. Я только хочу, чтобы ты знал, что в безопасности рядом со мной. Что можешь мне верить.              — В безопасности… — горько хмыкнул Люциус. — Ты никогда не думал, насколько много я лгу тебе, Иззи? Не задумывался, что правда, а что ложь?              — Нет. — Иззи качнул головой. — Не думал. Я видел. Каждую твою ложь видно, она просвечивает в твоих глазах и телодвижениях. Я всегда знал, когда ты хотел и пытался меня обмануть. Если тебе так легче, я не против. Я знаю, что ты чувствуешь на самом деле… — Иззи ласково погладил его по волосам снова. Притянул к себе. Люциус почувствовал, как податливо тело отзывается на эти прикосновения, прижимается к телу Иззи. Как всё внутри от этого простого и много раз проделанного движения наливается теплом. — Хочешь быть парнем, у которого было тяжёлое детство, оставившее травмы, которые теперь нужно залечить, я тебя буду любить таким. Хочешь быть просто капризной истеричкой, которому так важно внимание со стороны, я люблю тебя и такого. Только люби меня в ответ, не отвергай.              Иззи его поцеловал. Люциус каждый раз не мог отказать, когда он это делал. Страсть к нему вспыхивала в Люциусе, как фитиль. И столь же быстро охватывала целиком. Люциус закрывал глаза, отдавался его рукам и забывал обо всём. Падал в это безумие в единственном желании, остаться в нём и не возвращаться в реальность. От каждого собственнического прикосновения. Они дарили божественное чувство защищённости.              Люциус жалобно всхлипнул и отстранился. Иззи не стал настаивать.              — Я и так чувствую себя в безопасности рядом с тобой, — признался Люциус. — Всегда чувствовал. Даже когда этот псих наставил на меня оружие, даже когда я там сидел, а он калечил меня… Я всё равно знал, что ты рядом, и всё будет хорошо.              — Только тогда я тебя не смог защитить, — покачал головой Иззи.              — Ты был со мной, и это уже придавало уверенности. — Люциус улёгся удобнее, поглаживая Иззи по груди. Это успокаивало. Иззи успокаивал так же, как быстро зажигал. — Мои чувства к тебе пугают меня, Иззи, — снова признался Люциус ещё более низким тоном.              — Это нормально, — тут же сказал Иззи. — Пугают любые изменения. Что-то новое.              Люциус покачал головой.              — Что-то новое… — сказал он, понимая, насколько Иззи чертовски прав. — А что, если мне не хочется этого нового? Может, я хочу оставаться в привычном старом.              — Оставайся. Я ведь уже говорил, ты нравишься мне любым. Только будь рядом. — Пальцы Иззи сжались на боках Люциуса, как будто он догадался, какие мысли посещали его всё то время, что Иззи спал.              Люциус помог Иззи подняться. Ладони пропитались его кровью. Лица наблюдателей казались бледными, но в глазах так и стояло осуждение. Точнее только в одних. Остальные выражали не более, чем скуку, усталость и желание как можно быстрее отсюда убраться. Собственные руки болели, Люциус не чувствовал пальцев. Во рту стоял неприятный вкус собственной крови, а в голове всё ещё звучал вкрадчивый голос музыканта и хрипящие ноты скрипки.              Глаза Бонни неотрывно следили за ним, и Люциусу показалось это неприятным и липким. Хуже раздевающих в зрительном зале взглядов, устремлённых на сцену.              — Зачем ты это устроила? — фыркнул Люциус, сощурив глаза. — Что это, по-твоему, бы дало?              — Я только защитить тебя хочу… — произнесла Бонни ровным голосом. Как будто совсем не чувствовала вины за всё, что совершила.              — От чего?! — злобно рыкнул Люциус. — От самой себя, может? Себя сперва защити. Я в этом не нуждаюсь…              — Люциус, ты не понимаешь… — Бонни шагнула к нему, но Люциус отпрянул.              — Нет, это ты не понимаешь! Хватит доставать меня. Я не желаю тебя больше видеть, Бонни. Слышать о тебе. Это больше не дружба. Ты перешла все границы, и я больше не хочу общения.              — Люциус, после всего… — снова попыталась вставить Бонни, когда Люциус подошёл к Иззи и обнял.              — Я люблю Иззи, Бонни, — жёстко сказал Люциус. — Не тебя.              Бонни замолчала, глядя на Люциуса, как на предателя. Иззи молча повернул к Люциусу голову.              — Не начинай… — фыркнул на него Люциус. — Я знаю, что ты хочешь сказать.              — Нет, не знаешь, — качнул головой Иззи.              — Послушай, Иззи… — Люциус снова отстранился. Хотя так хотелось прижаться крепче. — Я всю свою жизнь живу с осознанием насколько слаб и ничтожен. Вижу, от тебя ничего не скроешь, ты и сам всё видишь. Напуской эгоизм и высокомерие. Попытки защищать себя колкими фразами… Прочее. Всё это от слабости. И поэтому я всегда искал защиты. В партнёрах в первую очередь. Я и Пита выбрал потому, что он был самым большим охранником в клубе. И к тебе меня тянуло, потому что я чувствовал, что ты сильный. Что защитишь меня. Я готов был закрывать глаза на всё только ради этого.              — Люци, я всегда защищу тебя… — Иззи крепче сжал его ладонь, что Люциусу стало дискомфортно.              — Дело больше не в защите. — Люциус качнул головой. — Я больше не хочу, чтобы меня защищали. Я хочу защищаться сам. Как это делаете вы все. Стид… Бонни… Вы с Эдвардом. Вы сильные. Хотя Стид больше всех похож на добродушного паренька, а Бонни и вовсе хрупкая девушка.              Иззи сглотнул.              — Люциус, к чему ты ведёшь?..              Люциус сжал губы.              — Знаешь… когда я был совсем ребёнком… — тихо сказал он, чувствуя, как душе поднимается целая буря. Которая не желает копаться в прошлом. Жаждет его забыть. Похоронить и больше никогда не вспоминать. — Я и с детства был слабым… Нет, меня не унижали другие ученики, у меня не было серьёзных проблем. У меня и друзья были. И не было того самого хулигана, который бы зажимал в тёмных углах… В художественной школе объявили конкурс. Победитель мог поехать в тур, посмотреть красивые места… Удивительно, но в конкурсе мог участвовать только один ученик со всей школы. И на это место почему-то претендовал всего один… А я захотел тоже… Учителя решили объявить конкурс, чтобы определить, кто поедет… И в этот же вечер, когда я собирался идти домой, в коридоре, почти у самого выхода из школы, столкнулся с женщиной. Она была в возрасте и очень крупная. Она начала кричать на меня. Спрашивать, какого дьявола я решил поехать на конкурс. Это была учительница другого мальчика. Моя была доброй, мы всегда смеялись и общались, как друзья. А эта показалась мне монстром. Она говорила очень яростно, злобно. Она наступала на меня, как хищник, и я пятился, пока она не прижала меня к стене. Я не помню, что она говорила. Но помню, что обвиняла меня в том, что я решил участвовать. Что я захотел. Я трясся от страха и не мог сказать ни слова в ответ. Мне было страшно, казалось, что я ничего не могу сделать. А потом я заметил за её плечом того ученика. И она сказала — ты никуда не поедешь. Ты не будешь участвовать в конкурсе, потому что участвовать будет он. Он тогда улыбнулся. А она пригрозила мне снова и ушла. Мне казалось, что в коридоре были только мы. Что он сузился до одного её лица, и вокруг не было никого. Но как только она ушла, я понял, что в коридоре полно людей, они ходят туда и обратно. И они смотрят, поглядывают на меня. И мне показалось таким несправедливым, что никто не вступился. Будто так и должно быть. Я сполз по стене и заплакал прямо там. Мне было стыдно, что я плачу при всех, но казалось, это никому не интересно. Потом я перестал плакать, поднялся и пошёл домой. Дома меня спросили, как в школе, и я всё рассказал. Мне сказали, что я не дотягиваю до уровня конкурса и лучше мне не высовываться. А на следующий день в школе учительница, моя, добрая, всегда понимающая, сказала забыть про конкурс, потому что уже решено, что на основной отправится другой мальчик.              Люциус поднял глаза на всё больше хмурящегося Иззи.              — В детстве я много плакал и возмущался, потому что считал, что все должны были встать на мою сторону. Все. А облик этой женщины вставал передо мной каждый раз, когда кто-то начинал так же наступать на меня, оскорблять или… делать что-то плохое. Каждый раз я ёжился и надеялся, что кто-то рядом меня защитит. Со временем я научился отвечать на колкости, но внутри оставался страх. Чувство, будто меня всё равно раздавят… Я больше сбегал, чем давал отпор. Поэтому в каждом новом парне я искал… чего-то такого. Чтобы он защитил и избавил меня от любой опасности, которая вдруг появится. А парень для этого не должен быть таким, как я. Другим.              — Люци, это лишь воспоминания из детства… — настороженно сказал Иззи, коснувшись его руки.              — Я не люблю тебя, Иззи, — сказал, наконец, Люциус, отстраняясь и вставая с кровати. — Меня просто до жути заводит тот факт, насколько ты сильный и сумасшедший. Насколько ты готов отдаться ради меня и как защищаешь.              — Подожди… — Иззи схватился за одеяло и поморщился от резкого движения.              — А сам я не смог тебя защитить, поэтому ты сейчас тут, — продолжил Люциус. — Я настолько беспомощен, что из-за меня тот психопат затащил нас обоих в «Гавань». Мне это надоело. Я не живой щит, не красивая кукла рядом с кем-то… — Люциус шмыгнул носом. — Не просто украшение, которое довольно сидит на коленях клиента, пока тот говорит о самых грязных своих секретах, думая, что я настолько ничтожен, что не услышу и не передам.              — Ты не такой, Люциус… — прошептал Иззи, скидывая, наконец, одеяло.              — Такой. Я и с тобой рядом, не более чем красивая кукла. Без мнения, без души, без принципов. Ты думаешь, что можешь контролировать меня, если давать таблетки, а потом если лишить меня их. Что я буду делать всё, что ты захочешь, пока я лежу в омуте беззащитности и завишу от тебя сильнее, чем от таблеток, потому что ты «моя защита и опора».              — Ты всё неправильно понимаешь.              — А может, это ты неправильно понимаешь? — Люциус приподнял бровь. — Не люблю тебя. Никогда не любил. Только пользовался тобой. Мне надоело.              — Люциус!.. — Иззи с трудом сполз с кровати, но едва сделав шаг, рухнул на пол. Трость стояла далеко, и Иззи не смог ухватиться за неё. Стоя всего в нескольких шагах, Люциус едва подавил в себе порыв броситься к нему и помочь. Помочь подняться, обнять, погладить там, где больно. Переборов себя, Люциус сделал шаг назад. — То, что ты говоришь — бред!              — Уже бред? Уже не чувства, которые ты готов принять? — спросил он дрогнувшим голосом.              — Это ты не готов принять свои чувства. Ты продолжаешь бежать от них, как я ни пытаюсь доказать тебе, что люблю тебя любого.              — Да и ты меня не любишь.              — Ты сам говорил, что «любить», это «не бросать». И я не бросал. Никогда. И не брошу. Так почему ты сейчас…              — Потому что не люблю!.. — повысил голос Люциус, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слёзы.              — Люциус, я готов для тебя на всё, — прошептал Иззи, задирая к нему голову. Он едва приподнялся, ухватившись за край кровати. — Я отдавал тебе всё, я отдам тебе всё. Только останься…               — Нет!.. — всё ещё дрожащим, полным отчаяния и накатывающих слёз голосом сказал Люциус. — Не в этот раз, Иззи. Я больше не хочу всего этого. Мне надоело…              — Тогда почему? — Иззи сглотнул. Голос его стал тише. И словно обречённым. — Зачем ты сказал это?.. Там в переулке. Что ты любишь меня? Ты никогда не врал об этом из чистого принципа.              Люциус глубоко вдохнул. Выдохнул. Сжал с силой руки в кулаки, так что их пронзила боль, а бинты затрещали.              — Я не хочу любить тебя «так», — сказал он, наконец. — Я хочу по-другому. Но по-другому я не умею.              Люциус развернулся и пошёл прочь прежде, чем Иззи ответил. Ещё немного, и он сорвётся, чтобы помочь ему встать. Ещё немного, и он поцелует его и скажет, что обо всём надо забыть и предаться грешной похоти на кровати или прямо на полу.              Иззи за ним не пошёл. Даже ничего не крикнул вслед. Люциус возблагодарил за это не только Иззи, но и само небо.              Только выйдя за пределы больницы, Люциус шумно и громко выдохнул. Дождь обжёг кожу, холодный ветер задул за воротник. Люциус затрясся и, сделав всего пару шагов вперёд, попятился обратно и прижался спиной к стене. Решимость испарилась вместе с потоком ветра. Люциус снова почувствовал отсутствие всяческой опоры. Как будто она исчезла вместе с Иззи. Как будто сама та уверенность, что он вызывал в нём дала его же бросить. Оставить одного. Люциус схватился за волосы и тяжело задышал.              Всё пройдёт. Всё рано или поздно проходит. Люциус каждый раз повторял это как мантру, когда с ним случалось что-то плохое. Но всё плохое переживалось так тяжело. Он не мог, как остальные… Просто пережить. Быть хладнокровным и спокойным, как Иззи.              Люциус сполз по стене на мокрый от дождя асфальт. Вжал голову в колени. Шумно шмыгнул, зарыдав.              И это тоже пройдёт. Надо только подождать…