Графитовое солнце

зона умудрилась создать машину времени с искажённой реальностью, где дворы застыли в вечности распахнутыми настежь подъездами, пустыми окнами и скрипящими на ветру качелями. и странно до невозможности понимать, что здесь когда-то жизнь кипела, а теперь лишь они — с оружием и полным рюкзаком антирадов. внутри девятиэтажка всё ту же хрущёвку напоминает, где никто не убирался уже полвека. оббитые двери, соскоблившаяся штукатурка и покосившиеся от времени почтовые ящики. до восьмого поднимаются на негнущихся ногах, пытаясь отдышаться в перерыве на лестничных пролётах. и кажется, будто люди вернутся скоро, вкрутив лампочки и позвонив в органы за бесцеремонное вторжение в чужую собственность. Космос заботливо придерживает перед Витей тёмно-синюю дверь, проходя внутрь и пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте коридора. — ты здесь живёшь? — вопрос звучит как-то глупо, но отчего-то уместно. быть может, потому, что в этой искажённой картине мира его и правда пригласили домой. — я так-то деревенский колорит предпочитаю, чтобы с печкой и торшером. а тут ночую иногда. неуютно, понимаешь? — Витя защёлкивает замок и для пущей безопасности закрывает ещё и на щеколду. сюда и вправду вряд ли кто сунется — для этого нужно идти либо целенаправленно, либо тыкаться во все двери. и, возможно, рейды военных скоро и до такого дойдут, но пока что вокруг лишь умиротворяющая тишина и Витькин голос с поманившей куда-то рукой. — зато виды! похлеще, чем кремль, скажи? коридор сменяется резким поворотом и небольшой комнатой, что разрезает пустоту ярко-оранжевым солнцем. оно падает меж домами, такими же типичными и безликими, выхватывая в отблесках еле заметные контуры сердца зоны. атомная электростанция доверия не вызывает и кажется, что ещё немного, и полыхнёт бордовым небом в очередном выбросе. — ты бывал там? — Космос кивает в сторону бело-красной трубы, виднеющейся через мутное стекло, рюкзак на стул скидывает. это, видать, привычка неизменная — вокруг шкафы пустые, а он всё на несчастный предмет мебели валит. дышать сновится легче без броника, а автомат больше не оттягивает плечо. он по сторонам оглядывается, и чувство такое, будто вновь в прошлое попал. всё нетронутым осталось, разве что кое-где слоем пыли покрыто, навевая странную теплоту. выцветшие газеты на подоконнике, покачивающиеся стекляшки на люстре и обстановка в лучших традициях советского союза. на лакированном комоде у кровати свечи стоят с почерневшими фитилями — свет в домах перегорел давно, да и патрули наверняка заметят блики в окнах. — не, я ещё пожить хочу, — Витя в усмешке уголком губ дёргает. сваливает гирлянду вместе с винтовкой к чужим вещам, лезет в комод пошарпанный, что у него вместо холодильника. и это почти что шведский стол — только из бесконечных консерв, банок с огурцами и стеклотар с пивом. он скидывает берцы, заваливаясь на двухспальную кровать. — нечего там делать, разве что через противогаз глазеть. учёные рукожопые расковыряли всё, теперь сиди думай, хоть бы не ебануло. Космос улавливает что-то в проступающих на чужом лице эмоциях и рядом садится, потянувшись к бутылке. Витя ему открывашку вручает, что невольно вызывает смешок. отковыривать крышку кольцом от гранаты кажется самым нормальным из всего происходящего. — ты ведь знаешь, что в тех доках, — и снова не вопрос — утверждение. Космос ещё немного и мысли читать научится, вот только тогда они с собственными спутаются окончательно и выжгут всё в сердце. он делает первый глоток, подцепив огурец из банки. Витя на него смотрит мельком, тыча вилкой в консервы. — я думал, это какая-то штабная информация. ну, там, поплохело кому с излучения или кто оборзевший на вояк с пулемётом полез. а как понял, что они там эксперименты ставили, так и продал куда подальше. ладно бы над людьми, но над зоной ведь, понимаешь? всё найти что-то под энергоблоком пытались, — Витя сидит, скрестив ноги и скривив лицо. и неясно, то ли тушёнка была не первой свежести, то ли мерзко ему от всего этого. но, видимо, всё же второе — он отправляет кусок мяса себе в рот, заедая огурцом. — ты уж поверь — когда доковыряются, то шарахнет так, что по москве своей в скафандре ходить будешь. Космоса от этих слов передёргивает внутренне, а в голове мысль мелькает почти что прозрачная. хочется, чтоб ебануло, желательно посильнее и завтра к полудню, потому что тогда эта незапланированная передышка дня на два точно оттянет вертушки. и он готов вечность перед собой оправдываться, называя это отдыхом перед трудовыми буднями и жизнью, что начнётся с чистого листа — и в ней, пожалуй, будет слишком тесно для Витьки. — почему ты здесь? — вопрос вырывается, повиснув между ними во второй раз. времени вдруг становится ничтожно мало, и оно по пальцем стекает, погружая апельсин за горизонт мёртвого города. а Витя тянет его, будто вечность впереди, хрустит секундами на зубах, заедая горчащее послевкусие пива. — из-за зоны, — и если бы ответ мог быть риторическим, то это был бы именно он. Витя, пиздящий до этого без умолку и во всех подробностях, все свои мысли в одно предложение укладывает. его разложенным по полочкам чувствам позавидовать можно — Космос и завидует, засовывая поглубже рвущийся надвое комок. наблюдает за тем, как тот тянется к комоду, подцепляя зажигалку. — слушай, Юпитер, я тут одну вылазку наметил. — а тебе не многовато, Кощей Бессмертный? — Космос дёрнувшуюся усмешку даже не давит, в ответ получая глупо расползающуюся улыбку. к чему Витя клонит понять до неинтересного просто — у него на уме разве что одни артефакты, расположение которых он уже, кажется, наизусть выучил. но, быть может, там не только «золото чернобыля». подпаленные фитильки разбавляют упавшую темноту цветными бликами на щеках. — хочешь сказать, что у меня смерть в яйце? — Витя светлые брови вскидывает и смотрит серьёзно так, отпивая из полупустой бутылки и отставляя её на пол. по глазам и пляшущим в них огонькам видно, что смешно ему. и это все в который раз на дежавю смахивает — горящие свечи, лёгкость, вызванная алкоголем, и другой человек под боком, тепло которого чувствуется даже через куртку. — в каком, нахрен, яйце? она на игле была, — этот спор Космосу кажется таким же абсурдным и бессмысленным, как и всё происходящее вокруг. как и все их слова, что под собой почвы не имели никогда, идя фоновым шумом. одно только «спасибо», что легко заменяет перезаряженный автомат, и протянутая ладонь. — пиздишь, — Витя к нему поближе придвигается, не пытаясь свои намерения прикрыть хоть чем. да оно тут и не нужно — их закат — последний — уже растаял в звёздном небе, поставив таймер до частного рейса. небо чистое настолько, что мысли в голове перестают перетекать из одной в другую, застыв на месте в мерзкой ясности. выброса не будет. — не пизжу, — Космосу чересчур тяжело становится и вовсе не от того, что Витя рукой на плечо опирается, ощутимо на бедра всем весом усевшись. действия, что тогда интерес подогревали, распаляя зарождающийся восторг от вседозволенностии, сейчас только с толку сбивают и саднят неприятно. но телу, как и сердцу, приказать достаточно сложно, и оно отзывается на скользнувшую по шее ладонь, что вниз спускается, потянув молнию куртки. Космоса накрывает острой необходимостью всё по-своему сделать, получить очередное подтверждение того, что не зря внутри полыхнул такой же почерневший фитилёк от чужого доверия. он Витю за талию обхватывает, утягивает куда-то вправо, роняет спиной на сбившееся покрывало. сам, правда, чуть не падает, но успевает рукой упереться в районе светлых волос. коленом чуть вперёд съезжает, заставляя Витю согнуть ногу — тот и не упирается, чуть шире разводя их и за темные ресницы взглядом зацепившись, будто там что-то интересное есть, достойное внимания. — я зимой за хренью одной иду, — говорит всё туда же, почти что не моргая и застыв в одной позе. губы облизывает, сглотнув — и вряд ли это в горле пересохнуть успевает. — опасно там, лёд, все дела. надо бы кого второго найти, вот думаю с местными побазарить. — и чё? — Космос намёка не слышит, а может, просто не хочет верить в то, что у Вити полочки с чувствами кривые и потолком придавленные. и на этот вопрос он не ответит, только плечами поведёт, наконец соскользнув взглядом в чёрные точки зрачков. кажется, что это правда какая-то точка невозврата или он помешаннный на дорожной пыли и мятых покрывалах. обхватывает руками шею, ощутимо шершавыми перчатками пройдясь, к себе тянет. Космос и не против, ему только в радость сверху навалиться, прижав к кровати. москва сейчас ничем иным, как ложкой дёгтя в этом мёде кажется, оставаясь горечью на губах. быть может, сравнение это нелепо или он слишком сложный, и это всего лишь пивом в поцелуй отдает. Витя навряд ли опьянеть с полбутылки способен, но смешок вырывается, заставляя их зубами столкнуться. он под Космосом ёрзает чуть, пытаясь с него куртку стянуть, что в этом положении оказывается слишком нереальным. — давай, родной, — Витя трётся, второй раз намекая совсем не прозрачно. в скулу целует, прикусить пытается — и в его действиях логики нет, как и в недвусмысленной улыбке, и во взгляде с весёлым прищуром. — еби меня. Космос бы в другой раз обязательно глаза закатил, сказав что-то про саму невинность. но сейчас же на него это как лекарство от всех болезней действует, что заставляет все мысли вниз упасть, скопиться приятной тяжестью. и он бы Витю своей панацеей назвал, да только это громко слишком и ему не подходит ни разу. скорее, последний всадник апокалипсиса, что с себя как ни в чём не бывало позволяет одежду стягивать и даже оружие под кровать не прячет, затирая про свою доверчивость. и он совершенно точно подвёл бы Космоса, что с молнией на камуфляжных штанах разбирается наконец, закидывая их в дальний угол кровати, под статью о порче чужих жизней. наваливается вновь, вырвав из Вити некиношный рваный вздох, носом по шее ведёт. и скинуть на него всю ответственность за отстреленные без муки совести магазины намного проще и понятнее, чем признаться, что ему самому на голову совесть не давит. и может, будь у него Витька в дурацком бежевом пальто, то все по-другому бы вышло, и продавали бы они гранаты в офисе на цветном. и это так же интересно, как поцеловать его куда-то за ухо, пальцами вдоль бедра скользнуть и сжать несильно под коленом. Космосу в нос едкий запах палёных свечек бьёт, смешиваясь с тем же шампунем, что у него в подвале столовки на губах отпечатался. и у них все поцелуи такие — с неясным, горчащим привкусом и хорошо, хоть не железом отдаёт на зубах. и он, быть может, попробовал из любопытства, вот только это слишком дешёвый сюжет с разъедающим исходом. и кто-то бы точно сказал, что тут романтики ни на грош, как и в Витьке, что совершенно точно не собирается пластмассовой куклой лежать с картинно покрасневшими щеками. ногами обхватывает поясницу, поближе к себе прижимая, хоть там уже некуда, и хочется побыстрее. рукой по покрывалу шарит, сжимает его неосознанно в попытках что-то нащупать и шепчет тихо про забытый ими тюбик. и будь это с кем другим, то обязательно вызвало бы море вопросов, на которые не найдется нормальных ответов. Вите же происходящее явно по душе, и это отражается в привычных уже покусываниях в плечо, и в языке, что по чужим губам мажет. и в этом искренности столько же, сколько и тогда в сквозящем недоверии и, разве что без демонстративного пинания оружия. просто поменялось что-то неуловимо на извилистых тропках зоны, в её катакомбах и бордовых пятнах на полу. а может, это было ещё раньше, где-то под советскими лозунгами, битым стеклом и кассетами в магнитофоне. в Витьке — романтики ни на грош. он через свою фонящую призму все моральные понятия перекраивает, как захочется, и танцует хуже, чем выпускники под градусом. и показать он может только глухие закоулки чернобыля и растрепавшиеся волосы под такие же сбитые полустоны. в Витьке, быть может, и нет ничего нормального, вот только Космоса блики свеч, нелепая возня и атомная электростанция за окном заводят похлеще той безликой серости, что люди зовут романтикой. потому он сам отворачивается, получив неловкий поцелуй в висок, шарит взглядом по покрывалу. встать порывается, вспомнив о том, что из рюкзака они так ничего и не достали — и хорошо хоть банки не побили, заваливаясь на кровать. поддувающий из-под окна ветер пытается свечку потушить, что дрожит, отпечатываясь оранжевым пятном на Витином бедре. — нормально? — Космос его под колено придерживает и спрашивает обыденно так, будто о температуре чая в той же «дружбе», а не о пальцах, перемазанных прохладным вазелином. все силуэты зданий и патрулей уже потонули в непроглядном чёрном — кажется, что они и вовсе здесь одни остались, посреди игрушечного огнестрельного в заброшенной квартире. — еби уже, — и Витя лыбится в своей дешёвой пародии на разговоры в порнофильмах, мешая эмоции в липкую кашу, что ко всему цепляется и вяжет на зубах. и эта гамма меняется, перетекая из одной в другую, но что-то всё же идёт прямой чертой через этот бесконечный калейдоскоп. Витьке весело — когда он несёт чушь полную, когда Космос только фыркает на его поведение, когда смотрит на него неотрывно со сквозящим интересом. и когда входит аккуратно, вжимая его в матрас и чуть ли не всем телом наваливаясь, что ещё немного, и дышать станет неудобно. и Витя ему об этом скажет обязательно, выдав фразы ещё более неприличные, чем всё происходящее. потому что сдерживаться он не любит, да и не нужно это никому — соседи по батареям долбить не станут, а даже если и забредёт кто случайный, постучав не в ту дверь, то он скорее к винтовке потянется, о которой так и не вспомнил за всё это время. Космосу от этого приятным теплом греет внутри и, возможно, — это всего лишь физическая реакция организма на человека рядом и нет тут никакой химии. а быть может, она и вовсе не нужна, когда целуешь Витьку, который цинк от таллия отличить не в состоянии. и верит он, как и все те сталкеры, которых Космос шизиками называл, в одну лишь зону-матушку, что справедливо всем воздаст по заслугам. но четвёртый энергоблок лавой не кипит, а значит — всё по-честному. он руку между тел просовывает, ведёт по груди Космоса почти что до живота. смотрит, чуть глаза прикрыв, всё с той же тенью улыбки и вниз соскальзывает, обхватив собственный член ладонью. Витя для себя уже наверняка давно всё решил, распределив события на чёрное и белое. и судя по его всё же покрасневшим щекам и дыханию неровному, — встреча тем вечером у склада определённо что-то хорошее. Витя ногу на чужую поясницу закидывает, как только Космос пальцы под коленом разжимает, ища точку опоры. потому что мысли все внизу живота скапливаются, оставив голове лишь какие-то обрывки и так и не разгаданные тайны зоны. и он не знает — чёрное это или серо-графитовое, когда наугад находит Витино запястье, обхватив его, а тот не дёргается и не говорит ничего. может, потому что не против, а может, ему и вовсе нет дела до этого, когда внизу что-то поинтереснее происходит. Космос по его руке ведёт, окончательно сбивая покрывало. ладонь у Вити всё такая же тёплая, даже горячая и это кажется для него чем-то важным очень — как тот спор про учёных, как их танцы под «синоптика», как то, что на его прикосновения отвечают, сплетая пальцы. и Космос, наверняка, пожалеет о многом, когда распутает комок мыслей под электрическим небом москвы. а Вите совершенно точно место, разве что под палящим чернобыльским солнцем, где-нибудь на границе припяти и с винтовкой наперевес. сейчас же Витя губу закусывает, шумно втянув воздух носом, и в глаза напротив метнув быстрый взгляд. расслабляется, глухо простонав, ногой перестаёт давить на спину. и даже не пытается спихнуть с себя Космоса, что окончательно наваливается сверху, выдыхая прям на ухо и продолжая его руку к матрасу прижимать. и как бы не банально — но весь комок мыслей и вправду растворяется, оставив легкую эйфорию, вперемешку с усталостью. — пойдёшь? зимой в поход, — Витя это ему куда-то в шею говорит несвязно, сам не зная зачем большим пальцем кожу погладив. для Космоса эти слова фоновым шумом идут, а чужое сердцебиение слишком странно по телу отдаёт. воздуха начинает не хватать, и он на вторую половину кровати скатывается, неохотно отпустив запястье. — чё? ага, — переспрашивать ни к месту, и Космос только голову к нему поворачивает. Витя брови чуть хмурит и во взгляде что-то такое проскальзывает, заставляющее пытаться хоть приблизительный смысл сказанного вспомнить. но оно упорно не лезет, потонув в потоке чувств и алкогольной лёгкости. Витя не глупый — он его замешательство видит и сразу как-то расслабляется, похлопав по чужой руке — мол, не воспринимай всерьёз.

***

утро начинается с побеленного потолка и с бликов солнца на стеклянной люстре. с ясного неба, что режет по глазам через незашторенное окно. и еле удаётся подавить желание кулаком по матрасу стукнуть от досады, потому что уснули они рано слишком, и свечи давно потухли. Космосу остаётся только взглядом кровать окинуть — Витька спит, обняв подушку и конечности раскинув. волосы у него торчат смешно, а одежда так и осталась разбросана после вчерашнего. и будить его не хочется, только по плечу легко провести и натянуть до подбородка одеяло, что они в шкафу отыскали. Космос на него больше не смотрит, хоть и хочется очень, потому что это уже на фетишизм тянет и, в случае чего, ржать над ним будут ещё долго. но ему особо разницы нет, если подумать — на край садится, потянувшись к недопитой бутылке. чуть в воздухе ей болтает, наблюдая, как пиво о стенки бьётся. глотает залпом, слышит возню позади и понимает, что его «долго» стало на порядок короче. Витька к часам тянется и недовольно-ворчливым тоном говорит что-то о том, что полтора часа осталось и времени на завтрак уже нет. ломает всю картину хоть какой-то адекватности, натягивая трусы прям возле окна, за которым атомная электростанция мутно-серым пятном стоит. и может, в квартире воздух слишком спёртый или же выпили они больше нужного, но утро плавно и незаметно перетекает в застегнувшуюся молнию куртки, автомат на плече и оставленную позади незаправленную кровать, исчезнувшую за закрытой дверью. шаги по лестнице чересчур глухие, как и разговоры ни о чем — им, разве что, погоду обсуждать или последние байки сталкерские, что пачками каждый день рождаются. Космос смаргивает звезды в глазах, оказавшиеся на деле тёмным подъездом и сменяющиеся неуловимо на всё те же тихие дворы, застывшие памятниками советской промышленности. — ну, он мне и начал про артефакт втирать — иди, говорит, в январе к болотам. я бы его нахер послал, но правда ведь слухи ходят, что там чё-то на холоде образовывается. узнать бы побольше да и рвануть, — у Вити по глазам видно, что он уже в мыслях прибыль получить и потратить успел. а тратить там и правда будет что — за неизведанные ранее образования учёные расцеловать готовы будут. вот только ему это ни к чему, и с большой вероятностью всё уйдёт по настроенным каналам самым заинтересованным лицам. — а ты чем займёшься? звучит между делом и как-то безучастно, будто вопрос дежурный. Витя ищет за что взглядом зацепиться и к деревянным качелям направляется, усевшись. с них уже краска слезла почти вся, и он кусочек красно-голубого пальцем корябает. тот в конечном счёте отпадает, и Витя ногой отталкивается, чуть покачнувшись. несмазанные петли скрипят протяжно, заставляя лицо скривить. — с долгами разберусь, пока эти обидчивые мне квартиру не сожгли. а потом… да не знаю даже, может, опять в бизнес подамся, — Космос плечами ведёт, выдав первое, что на ум приходит. потому что сам ещё не думал об этом, но перспектива не быть убитым открывает перед ним слишком много возможностей — первый блин ведь всегда комом и во второй раз он навряд ли так встрять умудрится. если, конечно, Белый не объявится и от обиды ему ящик почтовый не поломает. эта мысль смешок вызывает, и Космос подошвой в сиденье качелей упирается, толкнув с силой. но либо Витя тяжелый, либо проржавели они до основания и сдвигаются лишь на немного. но и это улыбку до морщинок под глазами вызывает, потому что действие это заботливо-приятное в тоскливо повисшем молчании. — Фил уже ждёт, наверное. надо идти, а то взбесится ещё и мне за безответственных пассажиров надаёт, — Витя усмехается, ещё пару секунд разглядывая собственные берцы. с качелей спрыгивает, ошметки краски с перчаток смахивает всё также безучастно. в нём что-то меняется почти что незаметно с едких выражений и заинтересованных взглядов. и Космос наверняка бы заметил, что не всё там выгорело и что весело ему на грани привычки. но он не видит, потому что проваливается в свой комок, ставший сплошной мутной лужей — такой же фонящей, как вода под четвёртым энергоблоком. и это важнее намного, чем сказать хоть пару слов в этой тишине, что уже, кажется, бесконечно тянется за ними через переулки и штампованные под копирку дворы. общение ограничивается недоделанной, как и всё у них, игрой в футбол, где в роли мяча —случайно пнутый Космосом камешек. он к ногам Вити откатывается и тот его в ответку задевает, отправляя в траву — нарочно и с мелькнувшей усмешкой. Космос за ним не полезет, хоть и мелькает такое желание, слишком чёткое на фоне всех остальных. распахнутый настежь подъезд девятиэтажки, возле которого они останавливаются, такой же серый и увитый плющом. Витя винтовку вскидывает, всматриваясь в прицел куда-то между кирпичными коробками, где Космос боковым зрением лишь пустое пространство улавливает. интуитивно автомат в руках сжимает, но толком обернуться и рассмотреть не успевает, когда его внимание перетягивает вмиг расслабившийся Витя, опустивший оружие. — Фила, бедный, в цивилизацию уже хочет. привет ему передай, а то чё он недовольный такой. и про деньги не забудь, — последнее звучит несерьезно и сопровождается похлопыванием по плечу. потому что такое в зоне не забывается, как и весь путь, что отпечатывается в памяти посильнее татуировок. Космос наконец оборачивается, вглядывается в зеленеющее пятно спортивного стадиона. вертолёт и правда стоит на месте, поблёскивая на солнце, а люди тёмными силуэтами вокруг него ходят, то и дело проверяя что-то в кабине. — ближе не пойду, сам знаешь. о твоих-то подвигах не знают, а я с балкона лучше ручкой помашу. Космос понимает, что ему нужно двинуться или наконец рот раскрыть и перестать выглядеть, как идиот. в голове тысяча вариантов мешаются и он пытается хоть один выцепить — «спасибо», «я тоже помашу», «всё передам». только Вите его благодарности пустые не сдались, а всё остальное бесцветное и только время тянет, что уже и так до двенадцати почти что доходит, оставив им жалкие пять минут. рюкзак начинает давить на плечи напоминанием — Космос его снимает, оставив лишь автомат, протягивает за плотно сжатую в ладони лямку. — пока? — вот так вот просто, без объятий и долгих прощаний. он ничего более подходящего не находит, чем эти четыре буквы, складывающиеся в нелепое слово. словно не было ничего и они встретились по объявлению в газете, прогулявшись от тверской до пушкинской. — и до дома не проводишь? — Витя брови вскидывает, дёрнув губой в непонятной улыбке. рюкзак забирает из не сразу разжавшихся пальцев, закинув на плечо. смотрит выжидающе, словно на его шутку должны что-то вразумительное сказать. и кажется, что он сейчас вперед подастся в порыве нахлынувших эмоций, которых у него много слишком, — они вырываются в поцелуях на дорогах зоны, в неуместных фразочках и ещё в чем-то неосязаемым, что Космос почувствовал, но так и не смог понять. но Витя как-то зажимается весь, кусает губу и смотрит нечитаемо, отчего становится не по себе. и мыслей у него столько, что они в ноль сгорают, оставшись одной лишь улыбкой. — пока, Кось. увидимся. Витя разворачивается слишком резко, расстаяв за железной дверью в темноте подъезда. исчезает так быстро, будто и не было его никогда, а только повисшее в воздухе «Кось» — оно давит изнутри, под кожу въедается и ощущается слишком материально. Космосу бы с датчиком радиации свериться, потому что не может одно лишь слово мозги в кашу плавить и прижигаться чернобыльским солнцем. и он себе обещает не оглядываться и идти на деревянных ногах к вертолёту, где его заметить успевают. а лучше практически бежать, вдалбливая в не поспевающий за его действиями мозг, что ждут его давно уже, и что некрасиво это, неправильно. трава под ногами слишком зелёная на фоне пыльных берц, а разноцветные скамейки стадиона в ужасном контрасте идут с кучкой людей в бронижилетах. коробки остаются за болтающимся на спине автоматом, оставляя лишь обрывки воспоминаний, что уже сложно выцепить друг из друга — и перепачканные в крови руки путаются с горчащим на губах шампунем. Космос выхватывает из толпы, фокусируется на знакомом уже лице и жмёт протянутую ладонь, что после помогает в кабину забраться. он передает чересчур серьезному Филу обещанный «привет» — тот веселеет на чуть-чуть и сразу про деньги спрашивает, параллельно крича что-то пилоту. военные, переговариваясь негромко между собой, на попутчика не обращают никакого внимания, разве что одаривают парой нечитаемых взглядов. Космосу же неуютно становится, когда они напротив садятся, а железный корпус начинает шуметь, вращая лопасти. думать становится страшно, будто они ему в голову залезть способны и все мысли перед собой разложить. выпущенные патроны и забытый где-то в путепроводе Макс начинает нервировать и слишком чёткой картинкой стоит перед глазами. словно оторвись они от земли, все последствия тут же настигнут его, упадут на голову судом без следствия и навряд ли он сможет весь этот ужас списать на самооборону. но он же за дело благое был, спасая — друга? напарника? человека, что так бесцеременно вернул ему эти четыре буквы, окрасив в угольно-чёрный. но никто не пялится и под трибунал не гонит — Космос из этого выводит забытую и такую простую истину, что заставляет его к окну припасть, вглядываясь в зеленеющее под ним поле. ведь всё, что случилось в зоне, остаётся в ней же без остатка и вариантов. она свои руки тянет с самой атомной станции, словно вены от сердца, забирая принадлежащее по праву — зияющие пустотой окна домов, соскоблившуюся с качелей краску и поднятую вверх ладонь в царапающей кожу перчатке. Космос почти что чувствует прикосновения на собственной шее, разрешая усмешке всё же соскочить на всеобщее обозрение. и это уже не так важно, пока Витька, совершенно точно, показывает средний палец проносящемуся над ним вертолету и, разве что в воздух из винтовки не палит в лучших традициях бандитских проводов. а потом на перила балкона облокачивается, наверняка прищурив один глаз и греясь в лучах последнего летнего солнца. припять становится серо-зелёным пятном, точкой на карте, оставляя Космосу лишь наличку в кармане и саднящее, вырезанное с тихих переулков «Кось».