Графитовое солнце

москва, декабрь 1999 г. методичный стук воды в этой тишине кажется уже чем-то абсолютно обыденным — кран в ванной течёт ещё с прошлого месяца, всё откладываясь на потом. Космос оправдывается непонятно перед кем работой, важными встречами и пустыми бутылками у дивана. они там скапливаются почти что каждый вечер, на утро гремя стеклом по мусоропроводу, что непременно сопровождается неразборчивым матом откуда-то снизу. и это равно бездействию, которое приводит к принятию происходящего, как и с капающим краном. сегодня между стуками о чугун добавляется щёлкнувший предохранитель и бубнящий старый телевизор, где мутная картинка чуть рябью идёт. это всё пустое и не имеет смысла, как и пальцы, сжимающие ттшник, и как дуло, что в лицо Космому смотрит черной скважиной через заляпанную разводами гладь зеркала. и чувство такое, будто он в идиотских боевиках целится в собственное отражение лишь по одной причине — ему скучно. скучно жить, чистить грёбанный пистолет и чинить надоедливо капающий кран, стук которого он привык не замечать или глушить такими же неинтересными новостями. а начинается всё с сентября, пожелтевших листьев и чёрного пальто, что он покупает в каком-то сомнительном магазине за ещё более сомнительную цену. переодевается там же, прямо на погнутой картонке, потому что хочется избавиться побыстрее от прилипших к телу следов зоны, оставив всё в мусорном ведре незнакомых дворов. Космос закрывает долги — кладёт на стол пачку купюр, на вопрос об артефакте только плечами ведёт, свалив все на Белого и собственную неосведомлённость. и ему, конечно же, верят, только смотрят как-то странно, будто у него на лбу всё написано. сейчас же незаряженный пистолет падает в раковину из разжавшихся пальцев. Космос своё действие называет своеобразной ностальгией по тяжести автомата на плече. но всё это не то, слишком не по-настоящему и мелко, словно игрушечное. и прятать ттшник под подушку больше не имеет смысла, разве что оставить грудой металла под стуки капель — больше не тревожно — и вовсе не из-за того, что никто не станет лезть к нему в квартиру. просто где-то там, за горизонтом, он видел что-то пострашнее, чем пара обиженных шишек. и если можно назвать всё происходящее пятью стадиями, то вторая гремит в конце сентября. тогда у Космоса ещё теплится внутри надежда всё с чистого листа начать — и пусть в офисе на цветном уже чьи-то занавески висят, а дождь, как и год назад, скатывается с крыш ему на голову и в ботинки просачивается, заставляя поёжиться. поначалу кажется, будто возможностей у него столько, что он себе место у кремля сможет позволить. не в самом, конечно, о таком даже думать сложно, но перспектива смотреть в окно на красные кирпичи слишком заманчива и так душу греет. вот только в кармане у него и нет почти ничего, разве что деньги, что он на проводника откладывал, а приближающееся новое тысячелетие как-то давит непонятно. он ведь мог тогда назвать Филу завышенную сумму и предать то неровно выстроевшееся доверие, которое ему навряд ли ещё пригодится, вот только совесть не позволила. быть может, в другой ситуации и не побрезговал бы, но это ведь Витька. и то, с какой легкостью он Космосу эти деньги отдал, занимаясь одной лишь странной деятельностью, подогревает никак не желающий потухать интерес. вспоминается Саня с его «золотом чернобыля», что прав оказывается, и Космос на это только головой качает, пытаясь сосредоточиться на возможных вариантах. и только потом его осознание догоняет, что чистый лист туалетной бумажкой оказался, а вариантов у него и вовсе нет. разве что кредиты пачками набирать и ждать, пока в дверь постучат незваные гости. третья и четвертая стадии смазываются в невообразимое серое месиво, тянувшееся за ним следом до самой кухни. оно гнетёт, давит, тушит искру зажигалки, на что Космос хмурит тёмные брови, вновь чиркая. и она поддаётся наконец, позволяя поджечь любимые marlboro — пожалуй, единственное, чего не было в зоне. он наваливается на подоконник, наблюдая за редким снегом, что скользит красиво по оконному стеклу, в конечном счете тая в грязно-коричневой слякоти. на календаре почти что середина декабря, а чувство такое гнетущее, будто ноябрь так и остался стоять посреди улицы, вцепившись в неё руками. интересно, а как там сейчас? Космос думает об этом слишком много, примеряя на зону зимнюю сказку — там наверняка сугробы по колено, замёрзшие пальцы на курке и Витька всё с той же винтовкой под заказ, готовящийся к вылазке на миллион. и он ведь соврал наверняка о попутчике, потому что терпеть их не может и прибылью делиться не намерен. от этого только больнее в лёгких жжёт, осадком от сигаретного дыма остаётся, что Космос выдыхает куда-то в тюлевую занавеску. Витька не собирался никого искать, он с ним хотел — эта простая истина слишком поздно в сознании отпечатывается. но пойми он раньше, то вряд ли бы изменилось хоть что-то, слишком уж тянуло назад, к привычной жизни, пусть и к вертолёту он шел через силу. теперь же москва его в бледную тень самого себя превратила, а быть может, она тут ни при чем. и нет вовсе никакой зоны, а он просто съехавший с катушек от горя и безысходности, пьяный или вовсе под кайфом, придумавший мир достойный фантастической трилогии. жаль только, не снимет никто, разве что в мосфильм звонить, точно зная, что они Витю вырежут, как что-то неуместное. потому что он неправильный, ненастоящий и на идеал главного героя не тянет — мечта шизофреника с гранатами в рюкзаке. и Космос такое вообразить никак не мог, хоть возьми в самом тёмном переулке самые убойные наркотики и проваляйся всю ночь на полу, глядя в планетарий на белом потолке. и он, может, и поверил бы в то, что всё это галлюцинации, если бы не случайные встречи и такие же случайные новости с репортажами, что потом наверняка сотрут из истории, а материалы сожгут в пепел. об экспериментах вблизи четвертого энергоблока стали переговариваться, подпирая свои слова самым весомым аргументом, в который верили не слишком охотно — Витина жадность и упёртость, большими буквами вписанная в папку, дала свои плоды. но Космосу дела нет до засекреченных документов, его режет болезненной ностальгией по тихой квартире в припяти и по удушающей сейчас свободе, передавшейся ему дыхательно-половым путем. и от осознания, что он теперь лишь тень всей этой серой людской массы Космос сам выгорает — проваливается в эти дворы, хрустящее стекло под ногами и переплетённые пальцы. он проваливается в зону, которая начинает обретать лицо и смотрит на него знакомыми глазами, возвращается фантомной отдачей автомата, потрескивающим костром и военным уазиком. пепел сыпется прямо на пол, пока в воспоминаниях проскальзывает чей-то голос с «янова» — каждый получает то, что заслуживает. какая-то очередная сталкерская цитата, что говорится с непременно важным выражением лица и вызывает то ли задумчивость, то ли усмешку. у Космоса скорее последнее, потому что он всё никак понять не может и всё это бредом полным кажется, очередным пустым звуком. он заслужил пострелять? жизнь его вынудила буквально, вручив оружие в руки и направив к самому фонящему сердцу. он собак на счётчик убийств не добавляет — они ведь и не живые уже и на статью о живодёрстве не тянут. первый раз было страшно, но только за сделанное ли? второе же на контрасте оказывается слишком смазанным, как кровь на штанах и чужое удостоверение. он ведь не раздумывая курок спустил, стоило только Вите пошатнуться, и это правильно, несмотря ни на что. и не важно уже — кто долг исполняет, а кто просто зарвался слишком далеко. или закрыть чужие долги? Космос за этим и рвался, переступив собственный скепсис и влившись в размеренное течение зоны, вместе со всеми её «шизиками» и до странности простыми понятиями. и хоть о покойниках плохо не говорят, Саня вызывает лишь скрежет зубов — лежит он на новорижском или же за бугром бабки просаживает. и Космос ему непременно нос сломает за свою жизнь, что была такой же шаткой, как ржавые перила на причале. это всё с самого начала обманом было, ошибкой непростительной, что закончиться могла размененной квартирой и задрипанной комнатой где-нибудь в подмосковье. врала карта на стене, безымянный поставщик или же сам Саня, в чью деревянную дверь не раз прилетело ботинком соседа — Космосу на это, по правде, уже всё равно. у него всё вновь в одну точку сводится, обведённую ярко-красным маркером, что наверняка на стене отпечатался подтёками спирта. и весь этот бред про «спасибо» в кармане такой же бессмысленный, как и попутчик в очередной вылазке. сигарета тушится о подоконник, уродливым ожогом оставаясь на белом. бубнёж из ящика сменяется на утреннюю гимнастику под идиотскую песню из восьмидесятых, что тогда тонула в комке лапши и разговоре, закончившимся склеенным накрепко доверием. Космосу кажется, что он тут сгниет заживо, липким пятном воспоминаний останется на диване среди бутылок. и он винит всех — зону, сталкеров, себя, кровать в припяти и въевшееся под кожу «Кось», которое хочется расчесать до красноты. он винит свои решения, упавшую с антресоли походную сумку, что он дёргает слишком резко. и вещи, никак не желающие нормально укладываться в неё, застревая вязанными рукавами в молнии. или он заслужил Витьку, что общаться-то нормально не в состоянии? быть может, они правда друг друга стоят и место им обоим под обжигающим небом чернобыля, где-нибудь на пыльной дороге и подальше от нормального мира, оставшегося далеко за периметром. потому что его издёвки, смех невпопад и цепляющиеся за чужую куртку пальцы слишком настоящие и живые, неподходящие ни под какие рамки нормы. в Витьке, по правде, нет ничего — только попадавшие с полочек чувства, пара доз антирада и обкусанные губы, с которых то и дело раздражающее «Юпитер» соскальзывает. и может, это Космос идиот полнейший и мазохист без стажа, но этих едких фразочек ему не хватает до ужаса, до ремня сумки поверх распахнутого пальто, до щёлкнувшего ключа в замке. он замирает, уставившись на покрытую слоем пыли ручку соседской двери. сует в рот последнюю сигарету, напоминая себе купить, желательно, целый блок и пару кассет с попсой сопливой. подпаливает, затягиваясь до кристальной ясности в голове, глаза прикрыв на секунду — и пусть звучит слишком нелепо, но слипшийся комок, что высохнуть успевает, разваливается на части. Космос совершенно точно не в порядке, потому что понимание валится на него слишком внезапно, перекрашивая вскользь брошенное «увидимся» в снежно-белый. — дурак ты, Саня, — он усмехается, хлопнув ладонью по обшитой двери и сбегает вниз по лестнице, раскуривая ненавистные бдительными пенсионерами marlboro.

***

чернобыльская зона отчуждения, декабрь 1999 г. небо, пожалуй, одинаковое везде — серые облака не ползут даже, повиснув в воздухе и сбившись в кучу. несмотря на это, снег не сыпется, а следы чьих-то ног только плотнее въедаются в покров, образуя тысячи неровных тропинок. от ходьбы и оружия, настороженно сжатого в руках, становится жарко, и нет нужды надевать под куртку ещё три слоя одежды, словно термометр плюс показывает. в какой-то степени зимняя зона чуть больше тянет на волшебную сказку, чем москва — большинство мутантов заваливаются в некое подобие спячки, оставляя просматриваемые на много километров территории одним лишь псинам. тех же издалека видно, когда они сворой грязных пятен несутся с ближайшего перелеска, падая под грохот автоматной очереди. и по сравнению с летом, мёртвая земля и правда кажется таковой — все, кому есть куда возвращаться, сбегали за периметр, в шутку называя оставшихся настоящими отморозками, между которыми не прекращаясь велась привычная игра в войнушку. ходить в одиночку становится в разы опаснее и только повышает шансы остаться где-нибудь на красном снегу. новичков в это время года и вовсе нет, а рискнувшие, в лучшем случае, и становятся этими кляксами. в худшем же, встревают в еле заметные аномалии между деревьев или ложатся с температурой под сорок по собственной дурости. повторять их судьбу не хочется, да и Космос не новичок уже — молнию до самого подбородка застёгивает, подносит ко рту чуть покалывающие от лёгкого мороза пальцы, согревая дыханием. наступает неаккуратно, проваливается по щиколотку в рыхлый снег, вспоминая слова проводника у периметра, что в декабре к центру лезут только идиоты и иногда полные придурки. Космос ему на это лишь кивает и теряется окончательно на таком простом вопросе: «а чё зимой?». потому что стены давили невыносимо на рёбра, мешая дышать, или потому, что сталкер с сомнительной репутацией позвал его в какой-то сомнительный поход. он даже не знает, что Витя искать собирается, цепляясь скорее за предлог, что сможет все его нелогичные поступки оправдать. решение приехать настолько спонтанно, как и его план по поиску безымянного хутора, единственная зацепка к которому — ржавое судно «скадовска». и Космос выдыхает облегчённо, смотря сквозь пар на выплывший из снега корабль, выглядевший слишком контрастно и в какой-то степени неприятно. но с него теплом веет, и уже запах еды в воздухе мерещится, заставляя поправить сумку на плече и дальше тащиться по многочисленным тропкам, что потом в одну дорожку сливаются. некогда севший на мель среди болот корабль был умело переоборудован под стоянку со всем необходимым — приглушённый свет бара приятно мажет по глазам, тяжелая дверь со скрипом захлопывается за спиной. Космос только сейчас понимает, что уши покалывает от холода, и он всем телом вздрагивает, снимая перчатки и растирая покрасневшие пальцы. тут, пожалуй, собрались все желающие отметить новогодную ночь под грохот выбросов и неразборчивую сталкерскую речь про тяжёлый год, приправленную водкой не лучшего качества. взгляд скользит по стене и цепляется за знакомое лицо, что в его голове склеилось напрочь с воняющей на всё подполье «мечтой». — здарова, — Космос не его ищет, но на душе чуть легче становится при осознании, что не придётся перед торговцем распинаться и на кислую рожу смотреть. садится напротив, скинув сумку на пол и шмыгнув носом. Антон, ковыряющийся в собственных часах, отрывается от наверняка увлекательного занятия. разглядывает его чуть с прищуром, словно вспомнить пытается. — Юпитер, да? как там на большой земле? — вопрос, хоть и звучит просто, но выбивает из колеи, и Космос смотрит непонимающе, ведь совершенно точно не распространялся о своих планах. Антон это замечает, покрутив в руке отвертку. — Пчёла сказал, что ты свалил. от этого эмоции смешиваются, с одной стороны вызывая облегчение, ведь его «товарищ» не сгинул где-то по пути из припяти и не нарвался на патрули военных. и, возможно, он даже цел, абсолютно здоров и не заработал ещё пару дырок в зашитой наспех майке. с другой же — зудит под кожей въевшимися куда-то буквами, что ещё немного, и можно будет вновь начать списывать на облучение. — нет там ничё хорошего, — Космос ведёт плечами, потому что и добавить больше нечего, разве что начать на собственные неудачи жаловаться. и дело не в собеседнике и обстановке, а в том, что его «скучно» звучит слишком бредово за пределами сознания. — давно его видел? — пару дней назад ушёл бухущий. там деревня одна есть — вдоль трубы и через водонапорку, — Антон бросает будто между делом, только взгляд кидает с морщинками под глазами. возвращается к часам, подцепляя отвёрткой винтик и оставляя Космоса наедине с немым возмущением — его незаинтересованность оказывается настолько фальшивой, что примерное местоположение Вити ему выдают без лишних вопросов. со второго этажа доносятся неясные стуки, похожие на шаги по железному полу кают. какой-то сталкер неспеша спускается с лестницы, мутным взглядом окинув присутствующих. из приёмника играет что-то примитивное до ужаса, напоминая про кассеты в сумке, купленные у аэропорта. — возьми лучше «луч», — Космос кивает на грустно повисшие стрелки в чужих руках, в ответ не получив гневных комментариев, только вздох печальный. сидеть здесь больше смысла нет, если только ночь пережидать на неудобной койке в компании наверняка подвыпивших местных. особого энтузиазма это не вызывает, а на собственных часах еще слишком рано для заката и прожигания итак короткого светогого дня. и, возможно, неуместный вопрос всё же вырывается из чистого любопытства. — а ты же с этим ходил?.. — Арс спит, — Антон кивает в сторону лестницы, пытаясь найти среди разобранных на запчасти часов нужную. диалог себя исчерпывает, и Космос встаёт из-за покачнувшегося стола, что звенит перекатившимися винтиками, застревающими в щелях между досок. надевает перчатки на отогревшиеся руки, что больше не покалывает, а значит — можно наконец двигаться дальше без риска умереть как-то чересчур нелепо. к примеру, от зубов полуживого снорка, не сумев согнуть палец и нажать на злосчастный курок в нужный момент. — бывай, — Антон ему на это только рукой машет, подразумевая такое шаткое здесь «увидимся». потому что вероятность всегда лишь жалкие пятьдесят процентов, хоть обвешайся гирляндой размером с кремлёвскую. и Витино весит ничуть не больше и стоит по усреднённой цене, потому что артефакты покрывают его неоправданные и порой глупые до ужаса риски, ничего не добавляя сверху.

***

лёгкость от встречи и незамысловатого диалога испаряется, заменяясь на липкий комок в горле и занывший желудок, как только Космос замечает впереди мрачную статую водонапорной башни. он всё оглядывается по сторонам, стараясь убедить себя, что нет никакой тревоги, а если и есть, то разве что за себя и наверняка бродящих неподалёку мутантов — не впадают же они в спячку, в самом деле. и его желание не обнаружить в очередном сугробе труп, возможно, эгоистичное и в какой-то мере слишком чёрствое, но нет смысла искать оправдание. потому что Космос и правда не знает, что делать будет, помри Витька по пьяной дурости, напоровшись на разве что неоном не подсвеченную аномалию. но и живым его находить тоже страшно — по крайней мере, так скоро. ведь он непременно будет пялиться куда-то в душу голубыми глазами, скажет очередную хрень и будет ждать в ответ хотя бы нелепое «привет». нелепое оно даже для Космоса, что и так себя полным дураком чувствует, перебирая всевозможные варианты. они все оказываются какими-то неподходящими под их своеобразную игру в проводника и сталкера, которая тоже наверняка имела какое-то название. но, быть может, Космос и правда придумал и её, и Витю — а рот ему и вовсе открывать не стоит, ограничившись дежурным кивком. максимум — комментарием о его внезапно промокшем берце, не выдержавшем очередную порцию снега по колено. носок неприятно липнет к коже, а пятку покалывает холодом, грозясь обернутся температурой под сорок или надоедливым насморком, что будет ещё месяц стойко держаться. перспектива шмыгать носом и вытирать его дулом автомата и вовсе не радует, заставляя засунуть все размышления куда подальше и отложить хотя бы до восхода или тёплого укрытия на ночь. Космосу на глаза попадается одна лишь кирпичная башня, что стала неуместным пятном на нетронутом белом покрове. как ни странно, она держится особняком от дороги, спускаясь витиеватой лестницей от входа куда-то к деревьям. а может, тут раньше и не было никакого пути к хутору — зона продолжала всё менять, подгоняя под себя законы физики и перекраивая местность. лепила местами уродливое оригами, сталкивая тех, кому было не суждено пересечься на её бесконечных просторах. заставляла сворачивать с намеченных путей, заливаясь водой в треснувшую подошву и ударяя по голове пыльным мешком сложившихся обстоятельств. и эти обстоятельства курят сигареты в жёлтой пачке и сжимают коленями винтовку под заказ, сидя на ступеньках водонапорной башни. Космос хочет сказать многое, начиная от несвязного мата и заканчивая тысячами сырых вариантов, что он так упорно продумывал, в итоге забыв абсолютно все. он сейчас не сможет и буквы в слоги сложить, ни разу не запнувшись. и ему лучше заткнуться, вновь погрузиться в мысли, что проваливаются в желудок вместе с тревогой и остальными чувствами. и возможно, стоило не пренебрегать шапкой, потому что его обстоятельства — это галлюцинация ебучая с растрёпанными волосами и розовыми от холода щеками, что трясущимися пальцами мнёт фильтр недокуренной сигареты. Витя губами дергает, что улыбаются как-то криво и широко так, выпуская дым изо рта. колени разъезжаются в попытке встать и винтовка соскальзывает на пару ступеней ниже. нехорошо бы вышло, будь она не на предохранителе — все это непременно закончилось бы пулей в воздухе, привлёкшей непрошенное внимание. и совершенно точно Космос должен что-то сказать, разложить наконец по полочкам или хотя бы пошевелиться, перестав быть выставочным изваянием. снег скрипит под подошвой, рядом же валится спортивная сумка и такой приятно давящий автомат. но сжать упавшего в объятия Витьку намного приятнее — тот ржёт тихо, уткнувшись в шею, потому что поскользнулся так по-идиотски на последней ступеньке. и потому, что в этот раз Космос не упал, глаза прикрыв и выдохнув в светлые пряди, что пахнут всё тем же шампунем. на кирпичной стене бликует апельсиновый закат, путаясь в промокших берцах и брошенном оружии. а впереди у них определённо что-то есть — такое же тёплое, как вцепившиеся пальцы, отдающее костром и горчащим дымом сигарет.