Гитарная струна

Я знаю, кого ты представляешь на моем месте Почему не я? — Mitski — Washing machine heart

***

      Тяжесть, мешающая Субину проглатывать воздух, засела в его груди, смешавшись с чувством тревоги от недосказанности. Он не мог поверить в то, что всё это время его водили за нос ради извлечения выгоды. Всё, что когда-либо принадлежало Субину, так или иначе переплеталось с академией родителей, отбирая единственное, что он считал ценным. Пока Кай видел уникальным шанс стать частью музыкального мира Чхве, Субин проклинал свою принадлежность к великим пианистам Кореи. Ёнджун просто не мог пользоваться его именем ради приобретения связей и поступления в адское место, пребывание в котором было мечтой каждого музыканта. По крайней мере, ему хотелось верить в это. Верить, что парень, которого он совсем не знает, не оказался бы гнусным лжецом, выдавливающим улыбку ради одобрения Субина. Думать подобным образом казалось невыносимой пыткой, наказанием за беспрерывный обман, в котором был вынужден жить Чхве. Поступки Ёнджуна не могли оказаться фальшью, придуманной ради насмешки над Субином, потому что этот бесчувственный официант, как никто другой, заставлял верить в существование подлинных человеческих эмоций. До жути странный парадокс, укоренившийся в наивном сознание, так и не сумел дать свои плоды, сгнив прямо на глазах у Субина. Слова Кая сильно повлияли на его открытый к чужому воздействию разум. Субин, проживший осознанную часть жизни в липком обмане, чрезмерно подвергался любым утверждениям, подрывающим уверенность в собственной правоте, и потому теперь ему так тяжело было справляться с противоречиями. Он хотел услышать опровержение от Ёнджуна и потому сознательно или случайно оказался прямо возле заброшенной мастерской.       Свет не горел в окнах, и Субин не мог решиться постучать в дверь, которая, казалось, теперь была навсегда закрыта для него. Подсчитав количество окурков в мусорном баке и несколько раз оттолкнув лежащий рядом камень, он размышлял над тем, что бы мог сказать Ёнджуну. Во всякой случае, Субин не собирался с порога обвинять его в нелепых домыслах, однако кроме желания добраться до сути ничего не приходило на ум. С чего бы Ёнджуну вообще предстало быть честным с ним? Никто не принуждал пианиста привязываться к нему, и потому винить в этом было некого. Субин и сам понимал безнадёжность выдуманных претензий, однако дрожащая рука всё же тихо стучала в дверь. Ёнджун не торопился открывать, а может, и вовсе не был дома, однако каждая секунда, проведённая в его ожидании, тянулась вечность. Все слова, крутившиеся в мыслях, мгновенно испарились при виде тёмной макушки, высунувшейся из щели, и Субин робко застыл перед хозяином мастерской.       — Спокойной ночи? — выпалил он, тут же прикрыв рукавом лицо от абсурдности сказанного.       Он прошёл через целый пляж, чтобы пожелать Ёнджуну спокойной ночи? Было бы лучше, если бы Субин стоял молча или сразу вывалил всё, о чём думал, но это… Это просто бред.       Ёнджун протёр сонные глаза, прежде чем кинуть на него смиренный взгляд. Он спокойно ждал, что Субин добавит что-то к своему пожеланию, но, чем бы оно не оказалось, не сильно хотел слушать. Ещё вчера, стирая засохшую с пола кровь, Ёнджун пообещал подавлять в себе все эмоции по отношению к пианисту. Субин усложнял задачу, каждый раз, подбираясь к нему всё ближе и ближе, врываясь в дом посреди ночи и выдавая новые странности.       — Это всё? — поторопил Ёнджун, заставив Субина почувствовать острый укол безразличия.       — Можно войти? — из вежливости поинтересовался он, будучи уверенном в положительном ответе.       — Нет, — отрезал Ёнджун.       Субин попятился. Он прикусил губу от разочарования и раскрыл глаза так, будто только что прозрел. Холод Ёнджуна мурашками прошёлся по всему телу, заставляя сердце стучать от волнения. Это чувство походило на первый отказ Субина в поцелуе, когда в начальных классах он подставил однокласснице щёку в надежде на вознаграждение за спасение от бешеного пса. Только вместо волнительного трепета теперь пианист ощущал лишь ноющую тоску.       — Это всё? — повторил Ёнджун с едва уловимой дрожью в голосе.       — Ты тогда правда прочёл моё имя в газете? — сорвалось с губ Субина, напоминая о дне, когда Ёнджун впервые назвал его «королём мелодий».       — Я уже сказал, что мне неинтересно гуглить информацию о тебе, — безжалостно продолжал Ёнджун.       — Но ты же знал, что академия Чхве носит мою фамилию, когда подавал туда документы, — наконец сказал Субин, с укором всматриваясь в чёрные глаза.       Ёнджун изменился в лице лишь на мгновение. Затем он нарочито усмехнулся и поспешил захлопнуть дверь, придерживаемую жилистой рукой Субина. Официант остановил на ней глаза, невольно наполняющиеся слезами, и, словно безумец, продолжил издавать звуки, похожие на смех.       — Я просто хочу знать, почему… — начал Субин.       — Почему я сразу не послал тебя? — закончил Ёнджун.       Он оставил попытки закрыть дверь и ринулся в темноту дома, жестами прося Субина подождать. Вернулся Ёнджун, сжимая гитарный гриф случайно обнаруженного пианистом инструмента под кроватью. Упруго натянутые струны сгибались под давлением пальцев и издавали неприятное звучание, омрачённое тишиной. Закрыв руками уши, Субин наблюдал за тем, как, выйдя на улицу босиком, Ёнджун начал разбивать гитару о стены мастерской. На лице пианиста не проявилось ни страха, ни отторжения к внезапному приступу, и лишь бесконечная печаль единственной слезой стекала по его щеке.       — Смотри! — кричал Ёнджун, хватая Субина воротник рубашки. — Смотри, как сильно я хочу поступить в музыкальную академию!       Субин молчал, стиснув зубы от сожаления. Он пытался взять Ёнджуна за плечи, сковать в своих чужие руки, прикосновением заставить прийти его в себя и сдержать в объятиях боль, которую Субин, хоть и не мог понять, но всем сердцем ощущал. Ёнджун продолжал кричать и вырываться, оставляя на теле Субина царапины и синяки. Он никогда не мог представить, что его слова могут довести человека до агонии, но теперь, глядя на Ёнджуна, истязал себя виной. Субин не сдавался, терпя все удары, которые официант наносил ему, чтобы высвободиться из хватки. Не в силах больше сопротивляться, Ёнджун взвыл от беспомощности и, сутулясь, растворился в руках Субина. Пианист чувствовал, как его кожа покрывалась враждебными мурашками и холодела от чужих прикосновений, поэтому поспешил отдалиться, зная, что чрезмерная настойчивость может усугубить ситуацию, но продолжая держать его за запястье.       — Смотри, Виён, — глядя на Субина, невнятно бормотал Ёнджун, свободной рукой вытирая со рта слюни, смешавшиеся с солеными слезами.       — Что? — побледнев, прошептал пианист.       Он отпустил его запястье, оставив на нём отпечаток, и попытался сложить воедино мысли. Единственным словом, слетевшим с языка Ёнджуна, было именем его ассистента, однако Субин совершенно не улавливал связи между ними, ставя под сомнение свой слух. Разбитая вдребезги гитара валялась на песке, среди зарытых в нём окурков, а Ёнджун, оттягивая себя за волосы, опирался на распахнутую дверь, готовую слететь с петель под его неощутимым весом. Только сейчас Субин заметил болезненно выпирающие кости под легкой одеждой. Они торчали так, словно кожа Ёнджуна была настолько тонкой, что едва могла обтягивать скелет. Вены под его глазами и огромные впадины тоже лишь сейчас открылись Субину, который будто и не замечал раньше, каким жутким было состояние официанта, превратившегося в живой труп.       — Прости, — не до конца восстановив дыхание, еле слышно сказал Ёнджун.       Услышав извинения, Субин тут же припал к его ногам, мотая головой и отмахиваясь.       — Нет, это я… я должен просить прощения. Я не достоин твоих слёз.       Ёнджун поднял на него взгляд и утомлённо отвернулся. Как бы он не старался, как бы сильно не хотел, не мог избавиться от наваждения, притягивающего его к Субину. Впервые кто-то не стал утверждать, что Ёнджун был не достоин чего-то, а наоборот. Каждый раз Субин давал всё больше поводов для того, чтобы… чтобы Ёнджун не мог перестать думать обо всём, что ещё мог бы скрывать в себе этот неудачливый пианист.       — Я подавал заявление два года назад, — признался Ёнджун, продолжая сидеть у порога. — Теперь это не имеет никакого значения.       — Но почему… — замялся Субин. — Почему ты бросил музыку?       Он прикусил язык для того, чтобы из его рта больше не вылетало вопросов, которые могли бы расстроить Ёнджуна, но пристально продолжал смотреть на него, ожидая ответа. Субин с легкостью бы отказался от пианино, если бы только такая возможность представилась ему, но никак не от всего, что привносило в этот мир звучание. По его мнению, нельзя «быть музыкантом однажды», ведь если твоя жизнь когда-то отдается мелодии — мелодия остается с ней до конца. Ёнджун не выглядел, как человек, способный самостоятельно отказаться от неотъемлемой части существования, и потому Субин предположил, что именно уход из его жизни музыки сделал его несчастным. Осталось лишь узнать, почему она покинула сердце Ёнджуна.       — Был человек, с которым мне хотелось построить карьеру, но и место было всего одно, — открылся Ёнджун, не договорив правды.       Теперь он чувствовал себя хуже, чем если бы полностью доверился Субину и рассказал, как мерзкие прикосновения в тесной гримерке разрывали его на части и как противный голос твердил ему: «Если бы не твоё сладкое пение, я бы даже не обратил внимания на такой бриллиант». В глазах Субина Ёнджун при настоящем раскладе выглядел слабаком, бросившим мечту из-за распавшегося броманса, когда правда скрывала в себе куда больше боли, чем он мог представить. Не было ни дня, когда бы Ёнджун не корил себя за то, что вообще начал заниматься музыкой, а не спортом, как все его сверстники. Тогда бы, возможно, его амбиции не сожрали его с головой, а талант не обратился в ночной кошмар. Всё случилось только из-за того, что однажды он целиком отдал себя сцене, желая вознести их с Виёном дуэт на вершину. Всё случилось только из-за того, что он умел петь. Всё могло повториться.       — И это место досталось ему? — вырвалось у Субина.       — Да, — подтвердил Ёнджун.       В голове Субина всё наконец-то стало раскладываться по полкам. Он всё ещё не был уверен, что Ёнджун произнёс знакомое ему имя в порыве эмоций, но мог поверить, что Виен был способен на подобное. Человек, с которым он бок о бок провел два года, мог оказаться настолько безжалостным, чтобы плюнуть на дуэт и выбить себе место под солнцем. Субин не мог без сочувствия смотреть на Ёнджуна, хоть и подозревал, что этот взгляд убивал его изнутри. Он не понаслышке знал, как докучает чужая жалость и каким никчемным она выставляет человека, однако совсем не считал Ёнджуна таковым, испытывая неприязнь лишь к его предателю.       На лице Ёнджуна в это время не проявлялось никаких эмоций так же, как и внутри, было затишье. Он не испытывал абсолютно ничего, обдуваемый морским бризом и смотрящий на пианиста, любой вопрос которого теперь не имел никакого значения, и любая откровенность перед которым не была бы постыдной. В голове крутились лишь одни и те же строки, которые Ёнджун знал наизусть:

«Джун, я приготовил ужин. Он стоит на плите. Подумал, ты будешь голоден после нашего выступления. Нашего лучшего выступления! Нашего последнего выступления… Прости, я хотел сказать всё лично, но мой рейс поджимает, и я не придумал ничего лучше, чем написать записку, пока собираю вещи. Наверное, ты говоришь с продюсером, который спрашивал меня о тебе. Он был похож на шарлатана, но я сказал ему, что ты будешь в гримерке. Ты любишь притворяться глупым, когда эти старики обещают тебе миллионы, и я подумал, что он поднимет тебе настроение.

Вообще, надеюсь, он и правда продюсер, который сделает из тебя звезду, и ты осветишь небо своим сиянием. Я знаю, тебе это по силам. Помнишь, как мы считали их на небе и представляли, как сбежим в Сеул? Ты был так пьян, но все равно внимательно слушал меня. Я знаю, мы еще обязательно встретимся там, будучи знаменитыми по всему миру, потому что перед твоим талантом сейчас открыты все двери. А я обуза, понимаешь? Нам постоянно отказывали, потому что не видели во мне ничего особенного, а теперь… Прости, Джун, я не хочу упустить свой шанс. Я принял предложение от Академии Чхве, и должен ехать. Я знаю, ты поймешь меня, потому что тебе каким-то образом всегда удавалось точно понимать меня. Помнишь наше знакомство? Конечно, ты не можешь забыть его. Когда я увидел тебя на пороге магазина, то сразу понял, что ты многого добьёшься…

В общем, хорошо ешь и спи, Джун, я знаю, что без меня у тебя откроется второе дыхание. Прошу, не обижайся на меня.

Виён.»

      Клок бумаги, безобразно брошенный на стол и прижатый стаканом, в котором не было написано ни слова про любовь. Только в момент расставания Ёнджун понял, что Виён видел в нем лишь артиста, с которым состоял в дуэте, и не держался за то, что на самом деле мотивировало Ёнджуна совершать такие безумные поступки, как побег из родительского дома. Их цели были идентичными, но они — абсолютно разными. После случившегося в тот день, Ёнджун думал лишь о том, что сможет найти утешение в его руках, но мог лишь вернуться в пустую мастерскую со стертыми в кровь коленями и полными слез глазами. Он не помнил, о чем думал, когда читал его письмо, но сейчас знал, что всё было обманом. Ёнджун поверил в сказку, разбившись об асфальт, и строго выучил урок, который преподнесла ему жизнь.       — Давай просто забудем друг о друге, Субин, — произнёс он, давно лишившись своих наивных чувств.       Ёнджун не мог подарить ему то, чего он хотел, а ранить Субина означало предать самого себя.