Спой для меня
11 апреля 2023 г., 16:26
Как долго, по-твоему, мы могли бы продержаться? Как далеко, по-твоему, мы могли бы зайти? Нас это не беспокоило У нас не было времени думать так далеко наперёд Neovaii — Crush
Вода, налитая в стакан, расплёскивалась на пол, превращаясь в лужу посреди комнаты Тэхёна. Бомгю упорно сдавливал стекло пальцами, но дрожащие руки выбивали предмет из равновесия. Не сделав и глотка, но полностью опустошив содержимое стакана, он отложил его в сторону, зарывшись ладонями в собственные волосы. Хотелось вырвать их, а затем снять с себя кожу и освободиться от зудящей оболочки, чтобы перестать ощущать тревогу, скрутившую желудок ноющим спазмом и режущую острой болью суставы. Побег из дома не освободил Бомгю от оков, сковавших его ещё при рождении, и не подарил свободу, жажда которой потихоньку отбирала у него единственные принадлежащие ему вещи. Отец имел всё, чтобы ослабить человеческую волю к освобождению, особенно когда дело касалось его собственного отпрыска, возомнившего себя независимым от родительской опеки и диктатуры. Бомгю родился во время, когда госпожа и господин Чхве уже утратили надежду на появление ребенка и планировали тихо развестись, пока мечта о наследнике еще могла быть осуществима с другой пассией. Он был настоящим чудом для женщины, наплевавшей на гордость ради выгодного брака, и главной инвестицией чересчур горделивого мужчины, превратившего младенца в марионетку для удовлетворения своих амбиций. Своенравность Бомгю сделала не только разочарованием для матери, но и неуправляемым вложением для отца, считавшего себя слишком значимым для обычного человека. Поэтому он знал, какую выходку не совершил бы его непокорный характер и с какой бы хваткой он не держался за свободу, все пути возвращали бы его обратно, к ногам господина, не способного принять поражение от созданной им игрушки. — Мне моря достаточно, ковёр не нужен, — сказал Тэхён, указывая на пролитую на полу воду и оттягивая руки Бомгю от волос, клок которых с минуты на минуту мог оказаться там же. После очистки кафе от «грязи» они вместе с Ёнджуном направились к Тэхёну, чтобы остудить пыл и подумать над дальнейшим развитием событий. Прежде официант никогда не был в гостях у коллеги, комната которого напоминала убежище психопата, расставляющего вещи в соответствии с цветовой гаммой, в четкие ряды по полочкам, чтобы царящий вокруг перфекционизм не выдавал хаоса, творящегося в его голове. И, если бы Ёнджун не знал, что внутри Тэхёна так же смиренно вели себя чувства, точно подумал бы о чём-то неладном. Бардак на то и бардак, чтобы о подобном узнавали сразу и не ждали подвоха. — Это уже не просто сломанная рука, Тэхён, — запричитал Бомгю. — Он перешёл на вас, и, что самое страшное, я не могу предугадать, что ещё он может сделать. — Сломанная рука? — переспросил Ёнджун, до этого будучи не причастным к разговору и витавший в своих мыслях, однако остался неуслышанным, получив лишь отмашку от Бомгю. — Вот именно, что больше ничего он сделать и не может, — подсев к другу и приобняв его за плечи, пытался убедить его Тэхён. — Если даже ты не можешь предугадать его планы, значит, случившееся сегодня — просто блеф, и в рукаве твоего отца не припрятан туз. — Ты его не знаешь, он мухлевал во всех играх, и даже в прятках не досчитывал до конца, чтобы я не успел спрятаться. Тэхён затрудненно вздохнул, показывая, что пессимистичный настрой Бомгю утяжеляет его дыхание и резво поднялся с кровати, пихнув его под бок. Из тумбочки он достал колоду карт, лежащих без упаковки, но ровно примыкающих одна к одной. Пару раз перетасовав и заставив Бомгю заострить внимание на ловких движениях, Тэхён принялся показывать излюбленный трюк с магическим исчезновением карты и заменой её на другую прямо перед глазами смотрящего. Одним щелчком длинных пальцев бубновый туз превратился в пиковую десятку, и глаза Бомгю расширились, как две орбиты. Впервые после инцидента в «Тихой гавани» на его лице проскочила улыбка, и он захлопал в ладони, словно ребёнок, поверивший в волшебство. — Понял? — спросил Тэхён, довольный проделанной работой. — Козырь становится обыкновенной пешкой в мгновение ока, и наоборот, так что твоё первоначальное положение не играет роли, важно лишь чтобы дешёвый маневр производил фурор даже на самого скептичного зрителя. — Так ты всё это время готовился к экзамену на фокусника? — поинтересовался не менее восхищённый Ёнджун. — Нет, мне сказали, что ловкость в обращении с картами может натренировать пальцы для хирургии. — Поразительно… Ты ищешь любые способы, чтобы совершенствоваться, — подхватил Бомгю, начиная отходить от старой темы разговора. — Тэхён, из тебя выйдет отличный врач. — Мой учитель по барабанам однажды сказал, что если я смогу найти дело, в котором я полный и ноль, и достичь в этом успехов, то оно покажет, какой я человек на самом деле. — И этим делом стала медицина? — Да, я ненавидел биологию в средней школе, но, что действительно забавно, она настолько заинтересовала меня, что из-за неё я забросил барабаны. — Ты играл на барабанах? — опомнился Ёнджун. — Да, а ты на гитаре, так ведь? По телу Ёнджуна прошлись мурашки, и он съёжился от внезапного вопроса о болезненном прошлом, будучи уверенным, что не мог случайно обмолвиться о нём. Почему-то он не допускал и мысли о том, что единственный человек, раскрывший его тайну из-за чрезмерного любопытства, рассказал всё Тэхёну, и потому Ёнджун спихнул всё на пугающую проницательность второго. — Как ты… — не успел договорить официант, не пытаясь отрицать. — Твои пальцы, — начал Тэхён. — Я заметил отметины от струн ещё в тот день, как мы стали напарниками, а, когда Бомгю начал играть в кафе, ты морщился, едва слышал фальшивые ноты. — Какие ещё фальшивые ноты? — возмутился Бомгю, заставив всех издать тихий смешок. — А еще я видел, как ты был восхищён чистым пением Субина, хоть по непонятной мне причине и пытался это подавлять. — И почему сегодня каждый уверен, что должен сказать мне что-то подобное? — закатил глаза Ёнджун, напряжённо сжимая локти в ладонях. Тэхён не понял его возмущений, вскинув брови и помотав головой, чтобы не позволить себе не слишком глубоко залезть в чужую душу. Именно в этом и заключалось их главное с Бомгю отличие, делавшее из этих двоих парочку, походящую на главных героев броманса, в котором один был льдом, а другой пламенем; вода и камень, стихи и проза. Бомгю не мог смолчать там, где это было необходимо, но отсутствие его тактичности удовлетворяло голодное любопытство обоих. — Скажешь настоящую причину, почему Субин отказался выступать у нас? — придал мыслям Тэхёна отражение Бомгю. — Я попросил его, — внезапно для всех не увильнул от ответа Ёнджун. — Почему? Он сделал тебе что-то плохое? Ёнджун отвёл взгляд, посильнее вжавшись в кресло. Он и сам не мог дать себе ответ, почему? Почему он продолжал судить всех по одному неудачному опыту? Почему не позволил Субину нанести на его раны заживляющую мазь, когда сам проходился лезвием по шрамам, расковыривая прошлую боль? Почему так боялся исцеления, всё глубже и глубже погружаясь в яму и подсыпая землю в собственную могилу? — Поверить не могу, что он оказался подонком, — ответил на молчание Ёнджуна Бомгю, посчитав его за согласие. — Нет, — отчаянно замахал головой Ёнджун и прикусил язык, почувствовав вкус горькой глупости, которую совершил. — Нет, нет, нет… Только сейчас он наконец начал осознавать, что Субин не был ледяными осколками, тающими от температуры желанного нечеловеческой похотью тела. Не был колкими шипами роз, впивающимися в кожу и пускающими кровь от жажды насытиться кровью. Не был металлическим лезвием, скользившим по горлу в попытке перекрыть воздух и вместе с жизнью отобрать талант, текущий по артерии. Субин был жарким маем, закутывающим в плед и не требующим оголить ключицы. Был подорожником, который прикладывали к порезам и смеялись от лёгкости их исчезновения. Был самым гладким шёлком, окутывающем тонкую кожу, сквозь которую просвечивались вены, и не дающим разглядеть их недоброжелателям. Нет, Субин не был Виёном. От внезапного осознания, которое на самом деле было уже давно понятной истиной, Ёнджун дёрнулся и вскочил с кресла. Нужно было найти Субина. Но что бы он ему сказал? Нужно было извиниться. Но что бы это изменило? Ёнджун по-прежнему вздрагивал от случайных касаний и бежал по многу раз смывать грязь проточной водой, потому что и она не казалась ему чистой, а Субин любил долгие объятия, и ненарочная тактильность никогда не смущала его. Ёнджун закрывал уши, когда по его телу проходились вибрации от играющей в торговом центре мелодии, а Субин любил напевать под нос «I know I love you» и щёлкать пальцами в ритм. Ёнджун месяцами не выходил из дома, чтобы лишний раз не ловить неодобрительные взгляды среди прохожих, а Субин любил привлекать внимание нелепыми выходками и смеяться над ними вместе со всеми. В конце концов Ёнджун потушил бы в нем ту искру, благодаря которой Субин сиянием выделялся из серой толпы, потому что был не способен больше смотреть на мир глазами ребенка, которому пообещали звёзды. Он попросил Субина забыть его, чтобы не сделать с ним то же, что когда сделали с ним люди, не способные любить, но, если сердце Ёнджуна успело испытать боль столь кратковременной потери, значит, оно было разбито не до конца, значит, его маленькие осколки ещё бились где-то в груди, желая быть склеенными? Нужно было попробовать. Но… — К чёрту! — воскликнул Ёнджун, поразив присутствующих. Попробовать было нужно. — Не, я к папаше не вернусь, — сказал Бомгю и словил неодобрение за шутку от Тэхёна, который, впрочем, улыбнулся. — В общем, давно хотел кассиром попробовать, — подытожил Ёнджун, убеждая Бомгю в том, что прежняя работа не держала его, и двинулся к выходу. — Хорошая мечта. Устраиваться побежал? — спросил Тэхён, не ожидая, что он так быстро уйдёт. — Ха-ха, — поиздевался Ёнджун. — Забыл утюг выключить, потом встретимся. — Ну, если дом сгорел, в магазине жить неплохо, согласен, — сказал Тэхён уже вслед уходящему, который, наверняка не услышал его, и, ко всеобщему удивлению, покинул дом в абсолютно мятых вещах. — А если б врать умел, вообще бы мог в политику пойти. Ёнджун знал, что Субин собирался переехать к Каю, но не знал адреса и поэтому решил попытать удачу, добравшись до скромной комнаты, которую он снимал раньше и которая, как оказалась, уже принадлежала другому жильцу. Тогда Ёнджун вернулся к кафе, внутри которого не горел свет, а само оно было закрытым и пустым. Как глупо, он даже не мог ему позвонить, но почему-то не терял надежды найти его в городе маленьком, по сравнению с Сеулом, но большим в сравнении с не знающим дороги человеком. Оставался лишь один, бессмысленный путь к пляжу, на котором он впервые услышал пение, заставившее почувствовать собственный пульс, и Ёнджун последовал ему, доверившись неотчетливому зову. Сцена была пуста, как и все пространство рядом. Может, это судьба? Может, Ёнджун правильно сделал, попытавшись отпустить его? А, может, звук неумелого перебирания струн в уголке за занавесом, говорил об обратном? Субин сидел в одиночестве с расстроенной гитарой, пылившейся в гримёрке ещё с тех пор, как здесь выступал Ёнджун, и пытался воссоздать элементарные аккорды, сравнивания звучание с записью на смартфоне. — Наконец купил телефон? — испугав музыканта внезапным появлением, поинтересовался Ёнджун, не зная, как завести диалог. Субин заглушил струны, положив на них ладонь, и перевёл взгляд на бывшего официанта. Его молчание заставляло Ёнджуна чувствовать себя совершенно глупо, но уйти теперь было бы глупо вдвойне. Он скрестил на груди руки, пытаясь казаться решительнее, но дрожащие колени выдавали беспокойство. Наконец Субин кивнул и продолжил играть. Осознав, что не должен начинать разговор так, будто ничего не было, Ёнджун сам попытался заглушить инструмент, нечаянно коснувшись руки гитариста кончиками пальцем и тут же отпрянув. — И снова, — прошептал Субин, задержав дыхание под угасающий звук. — Если хочешь сказать, что предложение забыть друг друга было поспешным, то, мне кажется, ты был прав. Нам лучше забыть друг друга, чтобы не мучить. С языка Ёнджуна слетела пара неразборчивых слогов, прежде чем он смог осмыслить сказанные Субином слова. Теперь он понимал, что он чувствовал на его месте, когда Ёнджун предложил больше никогда не видеться. Молчание давало надежду, что в глазах Ёнджуна ещё бы отразился блеск улыбки Субина, и что он бы когда-то еще смог понаблюдать за тем, как ветер треплет его чёрные волосы, но слова будто бы выстраивали между ними непреодолимую стену, из-за которой, даже стоя рядом, Ёнджун не смог бы насладиться всем этим. Погасив экран и кинув в карман телефон, Субин встал и вышел из-за занавеса, отставив за ним никому ненужный инструмент. — Я же не дурак, Ёнджун, — приблизившись вплотную, но сохраняя дистанцию, обратился к нему гитарист. — В моих руках нет ни ножа, ни пистолета, но ты всё равно дрожишь от близости. Как нам общаться, если ты меня боишься? Ёнджун сжал кулаки, чтобы сдержать ту самую дрожь, о которой говорил Субин и которая постоянно возникала не по его воле. Он стиснул зубы, чтобы не отвернуть лица и продолжить уверенно смотреть в по-прежнему яркие, но отчего-то грустные глаза. Нужно было попытаться. Нужно было попытаться. Нужно было попытаться. Ёнджун ненавидел свою слабость, которая твердила ему о том, что если он не мог побороть её, значит цель, ради которой это происходило, не достаточно желанна. Он хотел заткнуть её, доказать, что человек, стоящий перед ним, единственное, что Ёнджун хочет получить в едва протекающей жизни, но не смог. Не смог и сделал шаг назад с мыслью, что делает огромную ошибку, но не может побороть страх. Субин тяжело вздохнул и понимающе кивнул, решая уйти. Он подтвердил свои догадки и с сожалением стал удаляться от Ёнджуна, коря себя за то, что так и не вызвал доверия. Последний раз Субин захотел взглянуть на него, чтобы хранить этот образ в памяти до того момента, пока что-либо в этой жизни не принесет ему таких же чувств, как встреча с Ёнджуном, таким закрытым, но показавшимся ему до боли родным человеком. Субин обернулся, чтобы запечатлеть момент, но, почувствовав ладонь, сжавшую его руку до красноты и удерживающую от ухода, не смог двинуться назад. — Я тебя не боюсь, — сказал Ёнджун. — Нам нужно попробовать. — Попробовать что? — не понимая, переспросил Субин, выбравшись из хватки. Ёнджун замешкался, гадая, куда ему деть руку, только что почувствовавшую тепло вместо отвращения и по-прежнему чистую, не смотря на касание. Он не знал, что ответить. Он не знал даже чувств Субина по отношению к себе, ведь он совершенно не давал поводов для того, чтобы Ёнджун был уверен во взаимности. Чего он вообще ожидал? Почему не подумал об этом раньше? — У меня есть вопрос, — произнёс Ёнджун, пытаясь спасти своё положение. — Что бы ты сделал тогда на берегу, если бы я не убрал руку? — Не знаю, — одновременно соврал и сказал правду Субин. Он не думал, что осмелеет настолько, чтобы позволить себе прикоснуться к Ёнджуну, но, наверняка, если бы тогда Субин не получил безмолвный отказ, он захотел бы прильнуть к его губам, казавшихся совершенно недоступными, но притягивающими одновременно. — Я бы поцеловал тебя, — окончательно признался парень и даже не покраснел. — Но это невозможно, я знаю. Ёнджун не отрицал, однако минуту назад и обычное прикосновение казалось ему невозможным. — Тогда, пожалуйста, — попросил Ёнджун. — Давай начнем с того, что ты споёшь для меня ту песню, которую я так и не услышал.
