Пиратские радости

      В ночи этот пестрый, шумный портовый городок уже не кажется таким очаровательным, как казался Стиду ранее при свете дня. Он бродит потерянным призраком по вечерним, мощенным улочкам, неприкаянно наблюдает за снующими горожанами, тоскливо пялится на тучное небо и постоянно вздыхает. Каким-то образом все возможные в преступном пиратском порту приключения на задницу обтекают его, как масло камень. Шустрые воришки, следующие за отвлеченным мужчиной, спугиваются стражей, французы на посту, приглядевшиеся к грустной физиономии прохожего, пожимают плечами, и даже голодная, а оттого и злая собака, мимо которой тоскливой фигурой проходит Боннет, не рычит ему вслед, лишь жадно понюхав приятный флер аромата и подъев брошенный к ее лапам личи.       Удача преследует Стида Боннета как влюбленная куртизанка с тех пор, как он встал под паруса. Но он того не замечает, будучи отменным любовником Фортуны, даже не глядя под ноги переступая лошадиный навоз и останавливаясь поднять монету за мгновение до того, как на тропу перед ним выльют сверху кушат помоев. Его голова пухнет от мыслей, и грязно-рыжая луна, одноглазо вглядывающаяся в саму его душу каждый раз, стоит ему задрать голову, совсем настроению не помогает.       Стоило ли пойти за Эдом? Он ведь совсем только недавно пришел в себя, он нестабилен и кому как ни Стиду это понимать.       Стоило.       Стоило ли не лезть, послушаться друга, уже явственно какой раз объяснившего, чего ему стоит обратно обращаться «кровожадным, жестокосердным Черным Бородой» среди других пиратов?       Наверное стоило… Но ведь Эд и сам удивился, сам испугался – Боннет верил своему чутью, - тот сам подтвердил, что его команда в опасности! Разве не нужно изучить, расследовать, попытаться спасти? Или команда Черной Бороды настолько плохие люди, что не стоят спасения?       Все стоят того, чтобы их спасли. Тем более не виновные в разбитом сердце капитана.       Как же тяжело любить. Казалось бы, у Стида с этим никогда не было проблем, он привык раздавать любовь всем и каждому, заботиться о самом последнем ублюдке и прикармливать самую грязную крысу в трюме, которая потом располнеет настолько, что из принципа не будет поджирать запасы, привыкнув к рукам. Но то любовь иная. Эд был не просто тем, о ком хочется заботиться, кого хочется прикармливать и вычесывать, одевая в дорогие одежды и балуя всем, чем только можно. Он… куда большее. Наверное, это и имела в виду Мэри тогда. Чувство настолько всеобъемлющее, настолько крупное, что выдавливает воздух из легких и сминает сердце, заполняя все внутри. Заставляет отступать от себя.       А правильно ли отступать от себя и своих убеждений?       Ввязаться в спасение пиратов Черной Бороды и расстроить Эда… Или забыть, и все будет как прежде?       А, точно. Его дорогой со-капитан ведь предупреждал, что как прежде не будет. Это оно и есть, то самое «не как прежде»?       В тяжелых мыслях Стид выходит обратно к порту, ведь идти больше некуда, а ноги постепенно устают под грузом мешков с накупленным, кои Эд не забрал с собой, упершись в никуда после кратковременной истерики. Джентльмен-пират разглядывает «Роял-Джеймс» в свете луны долго, уныло стоя на мостках с вещами – как набедокуривший любовник, боящийся возвращаться к жене. Но жены дома нет – спустя долгие минуты жевания губ на палубе мелькает фигура Иззи, раскуривающего трубку на свежем воздухе, и Стид вздыхает в последний раз. Ну, он обещает себе, что в последний раз – слишком долго вздыхать, так и разучишься смеяться нормально.       Когда Боннет поднимается по трапу, Иззи не упускает возможности скривиться так, словно вместо табака в его трубке набит зловонный навоз – он уже не ненавидит пижонского ублюдка так сильно, как раньше, пообтерся, но из принципа каждый раз щерится, словно неприрученный пес. Кем он, собственно, и является. У него один хозяин – не то, что у шавок наподобие Ивана или Фэнга, подметающих пол хвостами каждый раз, стоит кому угодно их прикормить.       – Добрый вечер, Иззи, – первым нарушает массивно-агрессивную тишину Стид, сбрасывая мешки с товарами у грот-мачты и оглядывая палубу.       Старпом Черной Бороды, предсказуемо, молчит. А помимо него никого более нет, работники ушли уже как пару часов назад, оставив инструменты и пыль, осевшую повсюду. Белокурый капитан с сочувствием прищуривается, вглядываясь в снятый штурвал, покрытый трещинами и лишенный пары осей, теперь сиротливо лежащий у фальшборта. Вряд ли местные плотники соорудят такой же ладный по мастерству и такой же прекрасный по отделке – да и у них самих осталось не так много денег (в основном выделенных из награбленных запасов Эда). Видимо, кораблю предстоит пройти тот же путь, что и капитану – из роскошного, помпезного брига, словно сошедшего с королевских коллекционных брошюр, в побитого, заштопанного кучу раз морского бродягу, дерево штурвала которого даже не было привезено прямиком из Италии.       – Передай Ивану, пожалуйста, чтобы убрал мешки в трюм. Я пойду в каюту, – еще раз оглядев с надеждой порт, но не увидев там ни расползающихся щупальцев, ни темных, психологически-травмированных фигур, Стид печально направляется к также снятым с петель дверям.       – Пошел ты, – все также предсказуемо кидает тому вслед Иззи, презрительно оглянувшись, – я слушаюсь только своего капитана.       Стид нарушает данное себе слово и опять вздыхает. Он не любит спорить с Хэндсом, это ни к чему никогда не приводит. Только всех расстраивает. Поэтому он миролюбиво поднимает руки и меняет траекторию, самолично подбирает мешки, собираясь оттащить их вниз.       – Где он? – недоброе шипение дымящего горькой трубкой старпома хорошо подходит ночному Порт-о-Пренсу; местная влажная погода, собачий лай и приглушенная ругань из портового борделя словно созданы тому быть атмосферой.       Иззи глубоко плевать, почему Боннет приперся один, хотя утром уходили они с Эдвардом за ручку, как, сука, молодожены какие-то. Ему совершенно насрать. Но капитан в последнее время нестабилен, как легкая шхуна в 10-бальный шторм. Если они с ебучим Боннетом посрались и Тич опять решил спиться, то может влипнуть в неприятности куда покруче, чем в открытом море. Все-таки в пиратском порту его неузнаваемая рожа на каждом углу расклеена – вдруг встретится какой-нибудь урод, у которого извилин хватит допетрить?       – Эд? Он… пошел искать ночевку, – взвалив мешок на плечо, Стид не очень уверенно улыбается, заставляя рожу Иззи скиснуть еще сильнее.       – Блять, ага, щас. С ним кто-нибудь был? – проглотив пани-братское «Эд» и не огрызнувшись, как обычно, Хэндс слегка серьезнеет, глядя на тусклый пейзаж города.       – Ты волнуешься?       И Стид смотрит так открыто и честно, хлопая глазами, как невинная девица. Это взбешивает еще сильнее самого вопроса.       – Пошел нахер, Боннет! Конечно нет! С хуя мне волноваться? Это первый, сука, остров с поры его ебучего сумасшествия, и ты опять его бросаешь, блядь! В ночь! Одного? У тебя, блядь, моча вместо мозгов чтоли?!       Стид щурится от обилия лающих матов, рогом изобилия излившихся на него после одного искреннего вопроса, и неловко опускает мешок обратно, все же выловив в язвительной злости старпома логику. Логику уязвившую и кольнувшую в сердце, пробудившую чувство вины.       И правда ведь – это первый их остров, и он уже бросил Эда. Хотя..! Все было не так однозначно!       – Я его не бросал! – подняв ладони, заверяет Стид то ли Иззи, то ли самого себя. – Он сам ушел. Скорее всего он скоро вернется сюда, зачем ему где-то ночевать…       «..Одному».       Стид чуть морщится от неприятного ощущения, сосущего под ложечкой, и торопливо добавляет:       – Он вернется. Эду просто нужно время остыть.       Иззи сплевывает в сторону подошедшего поближе Боннета, вытряхнув из трубки остатки табака и, игнорируя чужие вздыхания, снова всматривается в порт. Все также тихо. Ни оружейного залпа, ни человечьего крика, ни чудовищного рева.       – Ага, блядь, время. Забыл уже, что время с ним сделало в прошлый раз, придурок?       Несмотря на агрессию, на ругательства и на ощутимо исходящую от Хэндса неприязнь, Стид слегка улыбается, опираясь о борт. Иззи искренне переживает за Эдварда и это не может не радовать – ведь это значит, что нечто светлое все еще теплится в душе этого ядовитого, аки змея, пирата. Такой же свет был и внутри Черной Бороды – Стид смог его раскопать и преумножить. Почему же Хэндс, так рьяно защищающий своего капитана, кормивший того каждый день и терпевший побои, не ушедший несмотря ни на что из верности, и, на самом деле, даже спасший Люциуса, должен чем-то отличаться?       – Ты ему очень предан, Иззи. Я думаю, что это очень…       – Завались, Боннет! Мне поебать, что ты думаешь. Не нужны мне твои похвалы и подачки. Я не один из твоих болванов, чтобы за них унижаться.       И все же за похвалы Эдварда он «унижается», пусть Стид и не обозвал бы хорошее поведение таким словом. Он поджимает губы и качает головой, теперь уже сводя взгляд на колышущееся на горизонте море. Спокойное, просторное. В нем нет стен. Даже будучи на острове всего один неполный день, Стиду уже снова хочется отплыть. Как же все-таки он любит свою новую жизнь. Эда. И команду. Все складывается хорошо, правда хорошо. Только Иззи… выбивается из розовой картины. Как уродливая нитка из искусного полотна. И не вырвешь, слишком жестоко, да и неправильно, и обратно не вошьешь.       – Иззи, почему ты так меня не любишь?       Стид не смотрит на сощурившегося подозрительно старпома. Его брови разглажены, взгляд серьезен, он любуется морем. И снова делает то, что, наверное, не стоило бы. Собирается открыть свое сердце человеку, который о том не просит и того не желает, в надежде на взаимность.       Ведь если бы Иззи просто понял… Он бы, возможно, все таки смог стать частью искусного полотна.       – Потому что ты все испортил.       Иззи выискивал на лице Боннета намек на иронию или подкол, но тот оказался прямым и честным, даже не как обычно наивно-тупым. Это был взрослый вопрос и он почти даже не выбесил. Потому Иззи решает тоже быть «не как обычно» и вернуть искренность правдивым ответом.       – Я испортил Эда? – Стид соскальзывает взглядом к колючему мужчине, внимательно щурясь.       И Хендс опять проглатывает яд по поводу «не Эда, недоумок английский, а Черную Бороду, великого пирата и бла-бла-бла», потому что Боннет снова не выглядит, как беспомощный идиот, как клоун, говорящий о своих никому не всравшихся чувствах, как девка разбалованная, ноющая отцу. Нет, сейчас его голос тих и низок. Будто он отчитывает, будто… Да пошел он нахер со своими заумными манипуляциями!       – Да. Испортил.       Пижонский ублюдок продолжает на него пялится своими этими умными глазами, словно он все знает, словно он все, сука, насквозь видит. Нихуя он не знает.       – Разве ты не рад, что Эд нашел любовь?       Иззи не выдерживает и зло, ядовито фыркает, впиваясь в витые перила палубы ногтями. И отталкивается от нее, собираясь уйти и не слушать больше этот ебучий бархатистый голос дьявола, уже забравший однажды разум его возлюбленного капитана.       – Отъебись, Боннет. Я не собираюсь обсуждать с тобой твои злоебучие чувства!       И прежде, чем Иззи сделает хоть шаг, Стид неожиданно говорит емко и метко, попадая каким-то образом словами прямо под колючую броню старпома, словно втыкая кинжал под ребра.       – Я говорю о чувствах Эда. Разве они тебе не важны?       Хэндс скрипит зубами от злости, но останавливается. Чувства Эда, блять… Конечно, они ему важны. Были важны всегда, с самого первого дня, как он встретился с тогда еще совсем молодым смуглым пиратом. Он пришел раньше Стида Боннета, он первым начал заботиться о Черной Бороде, он единственный его никогда не предаст.       Блядь. И стоило вспоминать? От этого лишь гаже. Опять из-за Боннета.       Ну почему он не может просто ткнуть этого белобрысого урода шпагой и вернуть все как было?!       Как тогда, когда Тич не знал о «любви», когда веселился и жил сегодняшним днем, когда притягивал к себе весь мир смехом, был жесток и щедр, был так… Здоров?       Да не был он никогда здоров. Иззи и без рефлексии Боннета это прекрасно знает.       – То, что Черная Борода… нашел в тебе, – слово «любит» просто физически не умещается во рту, не в отношении Боннета, не применимо к его капитану, нет, – это портит его. Ты сам не видишь, блядь? Ему херово. Когда ты съебался херово было, осталось херово и сейчас. Ты все испортил.       Стид принимает эти грубые слова, слегка кивая, опуская глаза. Если снять эту кожуру из яда, матов и ненависти, то Иззи прав. Конечно, прав. Поэтому он и предан так Эдварду.       – Я знаю, что испортил. Я.. пытаюсь исправить.       – Лучше свали в горизонт! Эдварду лучше без тебя, – Хендс плюется, отворачиваясь от Боннета, но не уходя, потому что ублюдок все таки расковырял его сердце и начал в нем копаться, и уйти сейчас кажется… неправильным.       Ебучий манипулятор.       Стид молчит, пытаясь контролировать собственные эмоции. Иззи единственный, кто говорит ему прямо о проебах. Парни эту тему не любят, а Эд стал так умело винить сам себя, что... Что надежда осталась только на Иззи. Кто бы мог подумать, хах. Но Стид ему благодарен за эту правду. Для него она многого стоит.       Сглотнув тоску, он снова находит в себе силы посмотреть в море и задать действительно важный, очень пугающий вопрос.       – Ты уверен, что ему будет лучше без меня?       Иззи вздрагивает и практически ощутимо рычит в ответ. Конечно лучше, сука, тут и обсуждать нечего, это ясно, как день! Но при этом… Эдвард уже был без него. И в состоянии просто ушедшего, и в состоянии мертвого. Оба раза были ужасны. Намного хуже, чем сейчас, когда Тич хотя бы ест и даже смеется, как бы Хэндс не хотел это ни признавать. Ебучий Боннет портит все, но при нем Черная Борода сходит с ума не так сильно, не так быстро, не так разрушительно.       И что же лучше? Раньше Тич всегда был такой – слегка безумный. Его рана словно была прикрыта коростой, то подгнивая и роняя того в дебри ярости и гнева, то слегка заживая и возвращая ухмылки и веселье. Когда пришел Боннет, он сорвал эту коросту, выдавил весь гной, и ушел, блядь, оставив Тича кровоточить и мучаться куда сильнее. Но теперь он здесь, делает вид, что помогает – но вернуть все как раньше, очевидно, не в его силах.       И пусть Иззи не верит ни в какую любовь, но вот в то, что рану капитана этот джентльментишка хоть чуть-чуть, но заживит, верить хочется.       Иззи недовольно выдыхает через зубы, так и не ответив на вопрос. Стид снова ему слегка улыбается, уловив свою собственную надежду в этом молчании.       – Что ты хочешь от меня, Боннет? Я не стану твоим «другом», – аж передернувшись, выдавливает мужчина, снова доставая недавно спрятанную трубку, – и уж точно не примкну к твоей команде. Так что говори прямо, пока еще не заебал меня окончательно.       Ого. Это почти мед из уст Иззи – всего одно ругательство, да еще и позволение говорить. Стид уже не скрываясь лыбится, вглядываясь в этот очищенный от копоти свет в понуром взгляде старпома – ничего еще не потеряно.       – Я не прошу быть моим другом, Иззи. Я просто хочу, чтобы Эд был счастлив. А ему явно легче, когда мы не ссоримся и ты не строишь свои хитрые планы по свержению власти на корабле.       Хендс фыркает, раскуривая. Но слушает, пусть и нахмурившись, и Стид говорит, пока ласковый бриз подхватывает его слова и разносит по палубе, делясь откровением с ночью.       – Ты не обязан любить меня, конечно. Да и слушаться, как капитана, тоже. Но… если ты станешь чуть реже ругаться, ребята тоже перестанут тебя задирать. И, возможно, даже пригласят в следующий раз на свое «приключение-экскурсию», – джентльмен-пират кивает на город, куда умчалась вся его команда веселиться, есть и пить без каких-либо запретов или ограничений. Стид прекрасно видел, как кисло за ними наблюдал Хэндс с палубы – особенно, почему-то, за спиной Люциуса, которого за руку тащили сразу двое матросов.       – Пф. Сильно надо оно мне, – принципиально фыркает Иззи, выпуская кольца, но не говорит боле ничего.       Стид ласково щурится. Он принимает этот ответ старпома за безмолвное согласие со своими аргументами – и, почти позабыв про ссору с Эдом, блаженно разглядывает море.       Они стоят так долго. Иззи курит, постепенно опуская вздыбленную шерсть, и не смотрит на Боннета ни разу. Непозволительная раскованность для старпома, не смеющего поворачиваться ни к кому из команды капитана «Томаса» спиной. И Стид молчит, любуясь тихой, влажной ночью, и даже не режет ему нос прогорклый дым трубки. В какой-то момент Иззи даже что-то стукает в голову, старые воспоминания о таких же вечерах с Эдвардом на палубе, и он молча передает трубку удивившемуся светлокурому мужчине. Тот берет, пусть и неуверенно, прикладывается один разок и кашляет так громко, так надрывно и мучительно, что Иззи гаденько, и совсем немного искренне хихикает, приложив меж лопаток загибающегося пирата. А потом ржет еще сильнее и куда более ядовито, завидев в глазах выступившие слезы. Конечно, не упускает возможности поиздеваться, высмеивая и прожаривая Стида, как Таракан трюмных крыс в кипящем масле. Боннет краснеет и поспешно отходит от чрезмерно разошедшегося Хэндса, подбирает во второй раз бесхозно валяющиеся мешки с накупленным и утаскивает те в трюм, скрываясь от гиеновых словечек, слишком уж начавших напоминать издевки Бадминтона из детства. Он путешествует так два раза, поднявшись на третий чтобы совсем уже храбро позвать Иззи выпить чай в камбузе, как замечает перемены на палубе.       Теперь Иззи на ней не один.       За то время, пока Стид таскал мешки и пытался справиться со смущением, по трапу из ниоткуда взлетел взмокший Люциус, успев немного поорать и даже погрызться с Хэндсом. Едва поспевающий за ним, только выбежавший в порт Пит машет рукой издалека, оповещая о чем-то, но до корабля его сиплые крики не долетали.       – Люциус! – Стид дружелюбно улыбается писцу, показавшему средний палец снова злому, как собака, старпому, и тут же ловит перепуганный, с ноткой облегчения взгляд.       – Капитан! Тебя Эд ищет, всех на уши там поднял!       – Что? – Боннет удивлено подходит ближе, вглядываясь в город, где пытается отдышаться схватившийся за забор Черный Пит. Эда нигде не видно.       – То! Он там опять беснуется, мы уже подумали было, что что-то случилось с тобой! Что ты делаешь на корабле вообще? Разве у вас не свидание?       – Я… э… – Стид поджимает губы и слегка алеет, пока Иззи щерится и сыплет матом под нос от услышанного. – Мы просто гуляли и решили разойтись. Где он, говоришь?       Люциус с охотой начинает подробно и красочно объяснять, как они с парнями сидели на очереди к местной гадалке, и Шведу даже успели нагадать пятеро детей и измену супруги, как внезапно ворвался Эдвард с кровавым лицом, дал по морде мужу гадалки, кинувшемуся навстречу, наорал на них и лично Люциуса за шиворот вытолкал, послав проверять порт. Стид особенно бледнеет на моменте с «кровавым лицом», что бы это ни значило, и спутанно кивнув, тут же бросается вон с корабля. Иззи провожает его смурным взглядом и тут же, как гадюка, вперивается в облегченно вздыхающего писца. Питу еще ковылять и ковылять до палубы, у бедолаги дыхалка ни к черту. Но Люциус никак не отвечает на чужой колючий взгляд, он вытягивается через перила и машет лысому пирату. Иззи морщится.       И шепчет под нос: «Шлюха круглозадая».       – Что? – Люциус разворачивается, удивленно глядя на мрачного старпома.       Лунный свет освещает сдобное тельце молодого пирата, особенно подчеркивая обозванные бедра, блики танцуют в его медных кудрях, а глаза блестят, словно натертые драгоценности. От него пахнет свежей выпечкой и какими-то цветами. И его слегка приоткрытые губы почему-то лоснятся, словно напомаженные.       Хэндс смотрит на него исподлобья, сжимая кулаки на перилах. А потом, почему-то, молча разворачивается и уходит, нет, почти убегает, слегка прихрамывая на поврежденную ногу.       Люциус провожает его изумленным взглядом и легкомысленно пожимает плечами.       Стид не добирается до «Домика магии и предсказаний», как его обозвал корабельный писарь. Он находит Эдварда на полпути, пытающегося выбить дверь в один из случайных жилых домов у окраины. И тут же в ужасе сворачивает с дороги.       – Эд!       Тич, только-только врезавшийся плечом во вздрогнувшую, жалобно заскрипевшую дверь, настороженно замирает, не взяв новый разбег. За дверью едва слышно облегченно выдыхают. Пират оглядывается на голос, тут же меняясь в лице. Мрачный взгляд светлеет, сомкнутые ниткой губы растягиваются в улыбку, а пугающе растрепанный, заколотый ножом пучок волос, спадающий прядями на лицо и придающий убийственный вид, сразу становится милым, слегка неухоженным хвостиком.       – Стид!       Они добегают друг до друга быстро и радостно, сразу позабыв обо всех моральных терзаниях. Эд привычно падает в раскинутые руки и самолично сжимает шею мужчины, пока тот с улыбкой прижимает его к себе за талию, едва ли не покружив на месте. Стид даже не выпускает мучительного вздоха, когда сильные смуглые руки едва не придушивают его. Ого, как Эд соскучился – прошло всего несколько часов. Впрочем, едва ли Боннет отслеживает, как сильно сам сжимает спину пирата, вправляя ему крепкой хваткой несколько позвонков.       – Где ты проебался? – шепчет на ухо Тич, вдыхая любимый запах и жмурясь.       Кажется кто-то смотрит на них из окна того самого дома, в который ломился Черная Борода, и Стиду кажется, что настолько каменного лица у случайного свидетеля их с Эдом чувств он еще не видел.       – Прости, друг мой, я… просто гулял. Потом пошел на корабль. А ты? Я думал найти тебя там, – джентльмен-пират чуть отстраняется, заглядывая в отражающие звезды глаза напротив, и ласково улыбается, совершенно не стесняясь их проявлений любви.       – Я… – Эд тонет во взгляде напротив, щурясь, и медлит.       Он не хочет сейчас вспоминать, как метался обиженным, раненным зверем по улицам, пока ярость опять не заполнила вены, когда он ввязался в совершенно бессмысленную, им же спровоцированную драку, как после переволновался о Стиде, почему-то не пошедшим следом, как искал того битый час, перепугавшись уже не на шутку, пока не выгнал всю его команду с насиженных мест и не стал, буквально, охотиться за каждым прохожим хоть каплю напоминающим Стида.       – Тоже гулял, – Эд с закушенной улыбкой утыкается лицом в шею Боннета.       Сейчас, когда Стид здесь, ему должно быть плевать вообще на все свои былые эмоции. Злился на Стида? Зачем, он ведь здесь и обнимает. Был обижен? Так уже нет! Искал его? Нашел.       И Тич засовывает свои чувства Дэйви Джонсу в задницу, он ластится большим котом, не желая размыкать объятия, пока Стид с улыбкой поглаживает того по спине и что-то говорит на ухо.       А, точно.       – ..напугал меня. Но я рад, что все хорошо. Прости, что не пошел следом. Я виноват в том, что… полез. Я больше не буду, ладно?       Эд смаргивает, с трудом вспоминая, о чем говорит Боннет. А вспомнив, все же отстраняется сам, присматриваясь к мужчине. Он извиняется?       Извиняется. Искренне – снова.       Кракен не шевелится. Эдвард молчит с полминуты, разглядывая Стида, и тот уже успевает испугаться, нахмуриться, поджать губы и даже расправить плечи. Но вот, мгновение, и Тич снова фривольно кивает, простодушно фыркая.       – Проехали! Сам психанул на пустом месте. Парни не обиделись на меня?       – Да нет… Скорее перепугались, что что-то случилось, – Стид снова осторожно улыбается, не до конца понимая эту смену настроений.       Господи, столько дней они плавали вместе с момента его возвращения, а он все еще не привык к этому. Пора бы уже. Таков новый Эд – и джентльмен-пират самолично пообещал его принять.       – Хорошо, – Тич кивает, окончательно возвращая себе расположение духа, и указывает на улицу. – Предложение с ночлежкой еще в силе, кстати. Меня заебало спать на твоей узкой койке, хочу вытянуть ноги хоть одну ночь.       – Эй! Моя кровать довольно широкая, она просто не рассчитана была на двоих!       – Ну, стоило рассчитывать. Капитаны обязаны предугадывать все сценарии наперед.       – Хах, и как выглядела твоя кровать на корабле?       – Королевские покои. Десяток человек влезало легко.       – Десяток? Зачем так много?       – Эх, Стид. Все тебе рассказывать.       Тихий смех эхом разносится по улице, прикрывая тени ушедших фигур. Только продолжают, отдаляясь, гулко стучать по камням металлические каблуки пиратских сапог и щелкающие подбойки дорогих туфель.       – Кстати, Эд, зачем ты ломился в тот дом?       – А, ну… Там мужик на тебя был похож. Тоже блондин и в желтом камзоле.       – И ты решил выбить дверь «ко мне»?! А просто позвать?       – Да я звал! Он обзывался. Я решил, что тебя похитили.       – О Боже, Эд…       – Да что..?