Пиратские радости

      Спокойная ночь. Тихая и полная любви. Да не только для двух сердец, так сильно изранивших друг друга – но и для многих других морских бродяг, наконец почуявших твердую землю под ногами. Например, этой ночью особенно востребованным оказался бордель «У мамы Фриды», куда завалилась почти вся команда почившего джентльмена-пирата, развлекая местных женщин удивительными по своей глупости историями и предметами скупого, пиратского творчества. Любовь не обделила этой ночью и Джим с Олуванде, так же истово желающих поскорее уединиться где угодно, лишь бы ни на корабле. И, конечно, облюбованного морем Люциуса – тот получил под свечной луной столько поцелуев, сколько не получал за минувшие недели странствований. А главное, поцелуев даже не обязательно от своих ребят! Нет, он нашел удивительную популярность в местной питейной, где с ним ворковали особо грязные и особо ладные на язык пираты, он понравился парочке портовых торговцев, поскидывавших по дублону за чмок в мягкую щечку, и даже одному мрачному французу в форме, долго стреляющему глазами в романтично гуляющую под ручку с Питом фигуру, а после исчезнувшему в тени.       Для Люциуса эта была ночь любви. И зад короля не даст ему соврать – он на любовь не скупился!       Что, к вящему сожалению Фортуны, безумно раздражало Иззи Хэндса, правую руку Черной Бороды, единственного ответственного мужчину, оставшегося присматривать за чужим кораблем. Который, забравшийся на марсы в этот поздний час и уныло глядящий на звездный, черный морской горизонт, с мазохисткой злостью вслушивался в пьяные воркования корабельного летописца.       «...Глаза как… Ну, как эти, как их… Как камни, в общем, ик! Дорогие… Ага, дорогие камни, вот!»       «Ты хотел сказать, как драгоценности, детка?»       «Да! Именно это, ик!.. Я и хотел сказать…»       «Ооо, малыш, это так мило! Иди сюда, ну…»       Иззи сплевывает вяленый финик и скрипит зубами от последовавших после разговора влажных, чмокающих звуков. Он снова смотрит вниз с высоты мачты, находя в полумраке ночной палубы две фигуры, сидящие в окружении подушек и одеял Боннета. Вокруг Пита и Люциуса стоят, да и валяются тоже опрокинутые бутылки с ромом и элем, пузатая миска с фруктами и даже одна свеча, пусть уже и погасшая. Ебучий пикник на корабле. Даже не пытаясь задавить волны ненависти, презрения и зависти, что поднимаются от взгляда на этих смазливых, жалких, влюбленных уродов, Иззи ругается под нос и снова отворачивается.       Он бы уже слез и ушел, правда – много чести слушать чужие, особенно мужеложные лобызания. Погода, между прочим, грозится утренними холодами, и северный ветер продувает карибы до непривычного на островах озноба. А единственное, что совершенно случайно попало под руку, когда Хэндс собирался на свой ночной дозор, была кожаная куртка Эдварда, висящая в трюме на сушке. И, точно также совершенно случайно, она оказалась совершенно не греющей плечи. И теперь спускаться к этим ублюдкам в таком виде – только давать лишний повод для издевок. Не то, чтобы Иззи боялся этих издевок, конечно, но…       К черту!       «Ммм… Детка, тебе так идет, эээ…»       «Лунный свет?»       «Ага…»       Пробурчав сквозь зубы очередные хитросплетенные оскорбления, мужчина вытаскивает замерзшими руками многострадальную трубку и закуривает, пытаясь отвлечься от ночного рандеву проклятого писца. Табак жжет горло и Иззи кашляет в кулак, ежась и морщась. Кок свалил – еды нет, капитан свалил – табака нет, а теперь еще и эти. Если бы не недавний разговор с чертовым «Томасом», Хэндс бы уже точно придушил ублюдков.       Которые, к облегчению продрогшего, сонного и голодного старпома вскоре затыкаются и сами. Иззи упрямо сидит еще с полчаса без движения, надеясь, что они не ебутся прямо там на палубе, как капитан с Боннетом раньше, и в конце концов все же позволяет любопытству пересилить. Судя по едва проглядывающейся фигуре Черного Пита тот спит, даже дрыхнет, раскинувшись на подушках в обнимку с пустой миской из-под фруктов. А вот Люциуса нигде не видно – и Иззи готов поблагодарить за то морского дьявола. Эта холеная сучка имеет на него козырей больше, чем даже Эдвард, и встречаться с ним каждый раз невыносимо до скрипа зубов.       Спрятав трубку и закрепив подзорную трубу на поясе, Хэндс со спокойной душой хватается за веревку – и слезает, бесшумно приземлившись у мачты и тут же зашипев сквозь зубы от вспыхнувшей болью ноги. Когда уже этот чертов палец перестанет болеть?!       Переступив с брезгливостью через дрыхнущего пирата, Иззи аккуратно складывает куртку капитана на бочку и, выдернув из-под спины Пита обтрепанную накидку, заворачивается в нее, благодарный, что на палубе никого нет. Посмотрев в сторону двери в каюты он чуть медлит и, все же решив, что встречаться с вечно бодрствующим по ночам Фэнгом не хочется, отходит к противоположному борту корабля, привычно упираясь в перила локтями. Теперь ему теплее, теперь вокруг нет ходячих, слишком наглых раздражителей, и он может продолжить свой одинокий дозор. А то, мало ли, какие ублюдки решат покуситься на опрятный бриг с опущенным флагом. И вот в тишине, разбавляемой свистящим храпом, в темноте и в тепле Иззи расслабляется, чуть прикрывая глаза – ему особенно то и не нужно бодрствовать, главное, быть видимым с порта и показывать, что судно обитаемо.       Он почти засыпает, упершись в борт и склонив голову, храп у Пита мелодичен и напоминает колыбельную – но, конечно же, Иззи Хэндса скорее разразит молния, чем он сможет нормально, блядь, поспать.       – Один здесь отдыхаешь? – слышится слева мурлыкающий, слегка запинающийся голос хмельного летописца и старпом тут же дергается, как от пушечного залпа.       Люциус стоит рядом – и как только подобрался так беззвучно? – облокотившись о перила он нагло ухмыляется. В его руке с деревянным пальцем недопитая бутылка рома, и его ведет чуть в стороны, пусть и корабль, и он сам стоят на месте.       Иззи смеривает его полным презрения и желчи взглядом, решив не отвечать, и отворачивается, уже просчитывая, куда ему снова залезть, чтобы никто не приставал.       – Хошь.. выпить? – Сглотнув икоту, снова развязно притуляется тот поближе, обдавая привыкшего за долгие месяцы бдения за капитаном Хэндса ароматами алкоголя и, конечно же, цветов. – Милое одеяльце, хах…       Цветов пыльных и грязных, но все еще цветов. У Иззи чешется в носу от этого запаха, но он терпит. Эдвард, в принципе, научил его растягивать свое несчастное терпение так, что хоть на реи наматывай. Но между терпением и слабостью очень тонкая грань – и Хэндс жадно за нее ухватывается, когда разговорчивый от рома ублюдок вдруг решает прикоснуться к его плечу.       Он резко перехватывает мягкое запястье, выгибая под болезненным углом, шипит и толкает к борту, даже приподнимается от старательности на носочках, желая воззриться на урода сверху вниз, а не как обычно. Последнее, конечно, не выходит, но первые пункты работают на ура, и икнувший мальчишка вытаращивает на него глаза, послушно прогибаясь под заломленную руку. Пыльная накидка, согревающая от прохладной ночи, с печальным шорохом падает на палубу.       – Ауч! Это больно вооб…       – Заткнись! – Иззи рявкает так громко, что спящий у другого борта Пит особенно сладко всхрапывает во сне, и не думая пробуждаться и бежать спасать чужую задницу. – Закрой рот! Еще хоть слово и я тебе твои же кишки в глотку затолкаю, понял!?       Люциус иронично выгибает бровь, кажется, не очень-то и напуганный происходящим. И у Иззи начинает дергаться глаз от этой красивой, такой сука наглой и бесячей рожи.       – Не кричи, Игги… У меня голова болит.       – ИЗЗИ! – от этого крика слюна попадает на лицо прикрывшему глаза Люциусу и тот брезгливо морщится, успевая вытащить руку из чужого ослабшего захвата.       – Боже, хорошо, хорошо… Иззи. Мог бы спокойно сказать, зачем горланить сразу? – показательно утерев лицо, Люциус пьяно усмехается и вполне себе спокойно опирается спиной о борт, к которому его, вообще-то, крайне угрожающе зажали.       Иззи трясет. Он пялится на Люциуса огромными глазами, полными неописуемо кровожадных чувств, и сжимает кулаки, так сильно желая этому самовлюбленному ублюдку вдарить. Но не может. У этого мальчишки, сука, двойной иммунитет – помимо того, что этот червяк знает о гадком прозвище и угрожает всем растрепать, так его еще и Эдвард лично приказал не трогать. Черт подери!       – Пошел отсюда нахер, пока я тебя не придушил, – шипит через зубы, едва сдерживаясь, мужчина, и показательно отступает на шаг, позволяя мальчишке свалить.       Но тот предсказуемо не сваливает. Зубоскалит довольно, прекрасно знающий о своей недоступности к мучительной расправе, и лишь развязнее хихикает, запрыгивая задом на борт и начиная легкомысленно болтать ногами. Словно это он может приказывать старпому Черной Бороды когда заканчивать разговор, а не наоборот. Еще чего! Полный ярости Иззи не уходит сам, хотя может, нет, он стоит на месте и злится, и его ярость растекается по палубе вполне себе ощутимыми миазмами.       – Почему ты меня гонишь, Игги? – Люциус лыбится, видя, как сильно эта кличка бесит мужчину, как легко он ведется на провокации, а оттого и не сдается, не уходит, ведь на скучном корабле бесить жестокого убийцу, не могущего тронуть тебя и пальцем, так весело!       Тем более Люциус верит своим глазам и прекрасно видит, как жадно на него пялится иногда Хэндс. Ну конечно – все бы хотели по кусочку от такой вкуснятины.       – Я ведь вижу, что ты, ик!... Что ты хочешь, чтобы я остался, – с трудом справившись с отяжелевшим языком, парень с ухмылочкой протягивает ногу вперед, утыкаясь дернувшемуся мужчине в живот.       Тот, предсказуемо, хватает его за ногу и отбрасывает с такой яростью и силой, что Люциус с хохотом едва не падает с борта.       – Пошел к дьяволу, крыса трюмная! – шипит сквозь зубы Иззи, но это пустые оскорбления, и он не может никак ответить, и злится еще сильнее.       Вот же обнаглевший говнюк, с чего он взял, что его присутствие желаемо? Да будь воля Хэндса, на их бушприте уже бы красовалась его отрезанная, блядь, голова!       Люциус снова хихикает. У него томный взгляд, подслащенный выпивкой, и чрезмерно длинный язык. Иззи так сильно хочет уйти и заткнуть уши – но не уходит, продолжая с ненавистью пялиться на дергающего красивыми лодыжками пирата.       – Да я уже пришел, ха! Прямо к тебе… Так чего ты ждешь, м, Игги? – мурлычет тот, пока кровь старпома вскипает от гнева, и слегка подается вперед, вновь чуть не перевешиваясь с борта. – Слабо взять, что хочешь?.. Нет, я, ик!.. Конечно знал, что Эд тебя запугал, но, хах… Чтобы настолько… Тоже мне великий фехтова…       Иззи с рыком делает шаг вперед и хватает того за этот блевотный, ненавистный платок, дергая на себя, и наклоняется к его наглому лицу, раздумывая между тем, чтобы отгрызть ему нос, или впиться в губы, заставить наконец замолчать, и… Стоп, что?! Взгляд Хэндса почти испуганно вперивается в приоткрытые, влажные губы парня, о которых он так внезапно и подло для самого себя подумал всего мгновение назад. А Люциус и рад, он широко улыбается и протягивает руки навстречу, словно плотоядная, хитрая русалка, наконец дозвавшаяся до глупого моряка. И Иззи… Замирает. Он не скидывает с плеч чужие руки, он не отталкивает ублюдка, он просто смотрит на него пришибленным, собачьим взглядом и молчит, поджав губы. Когда пальцы летописца пробегают по его затылку старпом едва сдерживает желание прикрыть глаза и податься под ладонь, чтобы погладил еще, чтобы обнял, как обнимают прохладные, отрешенные женщины в борделях.       Господи, как же давно к нему никто не прикасался ласково. Как давно он не чувствовал чужое тело и чужое дыхание так близко, так приятно, не захлебывающимся кровью под сапогом или не пытающимся придушить. Соскучившееся по теплу сердце предательски притормаживает, разливая по телу легкую дрожь. Холодная ночь начинает казаться более… Душной.       Люциус наблюдает за замершим, как дикий волк пред руками охотника мужчиной несколько секунд, усмехаясь своим мыслям. Что и требовалось доказать – все его хотят и любой, кого он захочет, станет его. Только вот отличие Хэндса от Пита, Фэнга, Джона или других парней в том, что Игги… Плохой человек. И он все еще не простил ему ту выходку на складе.       – Ну же… – тихо шепчет Люциус, наклоняясь к лицу недоверчивого, но столь желающего довериться мужчины, и соблазнительно наклоняется к его губам.       И останавливается в считанных миллиметрах. Эта ночь поцелуев – он не смеет нарушать ее правил.       Иззи подается вперед сам, качнувшись на носках сапог – и Люциус тут же с заливистым смехом отстраняется, выпрямляя спину и отпихивая охнувшего старпома ногой.       – Ого! Ничего себе, Игги! Серьезно? – Пытаясь отсмеяться, вопрошает он у побледневшего, снова нахмурившегося Хэндса, сжавшего челюсти до выступивших желваком. – Ты пытался… что? Поцеловать меня? Ахахаха! С чего ты решил, что я буду тебя целовать!       Это его месть. Его собственный триумф над жестокосердным псом Тича, так издевающимся над всей командой долгие месяцы. И Люциусу плевать, правда – Иззи заслужил. Он уверен, что ему лишь показалось увидеть странную, робкую надежду в вечно хмуром взгляде мужчины. Потому он и хохочет. Измывается, как в последний раз.       А Иззи вдруг морщится, прикусив щеку изнутри, царапает ладони ногтями и, вскинув на издевающегося парнишку мечущий молнии взгляд, делает резкий шаг навстречу. И толкает Люциуса в ноги. Тот охает, обрывая смех, и падает спиной вниз с борта корабля – ночь тут же прорезает его надорванный визг. А потом – плеск воды.       Иззи удовлетворенно смотрит вниз с палубы – парень ушел под воду на несколько секунд и тут же всплыл, начав истерично бить руками, поднимая пену и брызги, и горланить, как утопающий.       – ИЗЗИ! ИЗ… – Вода набивается ему в рот, и мокрая одежда тянет ко дну, море не просто холодное, оно ледяное. – ВЫТАЩИ..! ИЗЗ..!       На губах Иззи гуляет желчная ухмылка. Наконец-то он преподал хоть какой урок этой шлюхе – а что на утро сделает с ним Эдвард… Плевать. Пусть пока наплещется. Правда, шлюха выглядит скорее так, будто тонет – но если он пират и не умеет плавать, то это будет, сука, самый справедливый естественный отбор из всех.       Показав захлебывающемуся, все еще кричащему надрывно Люциусу средний палец, Иззи отходит от борта и разминает плечи с, впервые за минувшее время, отличным настроением. Ему нужно поспать. Плевать на корабль Боннета, пусть захватывают, кто хочет – а он не записывался ни сторожем, ни дозорным.       – ПИТ! ПОМОГИ..! КХАХ, ПИТ!!!       Проходя мимо дрыхнущего Пита, старпом на того оглядывается – нет, спит, как убитый, только лысину почесывает. А то, что его сучка визжит и, возможно, помирает, его не беспокоит. Иззи думает, нет, он знает, что если бы у него был любимый человек – женщина, разумеется – он бы не посмел сомкнуть глаз, оставив ее наедине с тем, кто способен причинить ей боль. О, он бы стерег ее, как зеницу ока, как сундук Дэйви Джонса, как сокровища Генри Моргана – он бы перегрыз глотку любому, кто посмел бы хоть посмотреть в ее сторону. А этот дрыхнет.       – Позорище, – фыркает Иззи, пиная всхрапнувшего Пита в ногу и уходит к каютам.       – ПОМОГИТЕ!... КТО-НИБ… КХАХ! ИЗЗИ, ПОЖАЛУ-КХА-ХА..!       Он останавливается у дверей, с ухмылкой глядя в сторону. Теперь он стал «Иззи», значит. И теперь «пожалуйста». Ну пусть поумоляет еще немного, Хэндс не может не потешить свое эго.       Но Люциус больше не умоляет. Он еще несколько раз надрывно вскрикивает, его голос начинает булькать все сильнее и сильнее, а удары по воде затихают. С фырком Иззи все же подходит к борту и смотрит вниз – мальчишка почти ушел под воду, у него едва остались силы делать последние вдохи вперемешку с водой. Да блядь, он что, правда не умеет плавать? Ну это просто посмешище какое-то, деревянный трап совсем рядом, а до берега доплыть едва ли больше пяти минут. Да и глубина тут смехотворная. Иззи ведь не собирался его по-настоящему убивать – так, припугнуть немного, отомстить за позорное привлечение. А он… А он прямо умирает.       Иззи смотрит на медленно тонущего Люциуса. Это ведь… решает все его проблемы. Идиот напился рома, вон, даже свидетель есть, спит в куче подушек. Напился и упал с корабля, решив погулять по перилам. И утоп. Сам, без чьей-либо помощи, Пит не видел, что Иззи остался на палубе, когда они притащили свой пикник. И капитану не придется объясняться перед своим ебучим Боннетом, это была всего лишь случайность. Они просто выловят всплывшее пузом вверх тело, закопают его за городком и уплывут куда подальше. И никто больше не будет ебать Иззи мозг, шантажировать его и издеваться одним своим существованием. А потом, того и гляди, может и остальные ублюдки Боннета позатыкаются.       Люциус дергается в последний раз, выпустив пузыри на самой поверхности, и уходит под воду. Иззи скидывает жилет, пушку, кинжал и подзорную трубу, залезает на перила и, не раздумывая, прыгает в море. Глубина ловит его заботливой матерью, обнимая со всех сторон, и ее руки такие отрезвляюще холодные, что тело за мгновение промерзает насквозь. Крутанувшись в воде и щурясь – лунный свет не лучший помощник в выискивании утопающих – Иззи тремя умелыми бросками доплывает до медленно оседающего глубже и глубже тела с ярким, развевающимся платком. Он хватает недвижного Люциуса за плечо и тащит того вверх – с тяжелым вдохом выныривает, тут же задирая обмякшего парня головой над поверхностью, и сосредотачивается на ногах. Плывет к деревянной пристани, попутно дав отключившемуся летописцу затрещину – работает, тот отхаркивает воду и стонет, непрестанно кашляет. И когда Иззи вытаскивает их обоих на пристань, бросая задыхающегося Люциуса подле, тот, почему-то, не разражается возмущенными криками, угрозами и шантажом. Даже нытьем не разражается. Ничем в принципе. Он кашляет и ежится, вытирая лицо, ощупывая тело, а когда приходит в себя, то отшатывается от потянувшегося выбить воду из легких Иззи, как от дьявола во плоти. Резко поднимается на ноги, тут же чуть не падает обратно в воду, но удерживается и быстро, торопливо идет к трапу на корабль, продолжая придушенно брехать. Хэндс не спешит следом. Он долго выжимает рукава рубахи, выливает воду из сапог и согревает руки дыханием, сидя там же, куда и упал. И смотрит на фигуру сбегающего Люциуса, который вскоре исчезает на палубе.       Ну, ему пиздец. Дай бог, это трепло не расскажет все своему любовничку прямо сейчас, а дождется рассвета. И тогда, конечно, расскажет все Черной Бороде. И ебучему Боннету. А тот, как любой уважающий себя капитан, коим пусть и не является, обязан будет вынести Иззи приговор. Член команды за члена команды. И Эдвард его не защитит – бросив Люциуса за борт и спася при этом, оставив его как единственного свидетеля, Иззи лично подписал себе приговор, нарушив прямой приказ капитана.       Пиздец.