Пиратские радости

      К вечеру погода ухудшается настолько, что веселье с верхней палубы перемещается на нижнюю. Учтивый Хорнберри переводит все еще слабого и слишком молчаливого Люциуса поближе к камбузу и складу, сбив тому настоящее гнездышко в особенно сухом и теплом углу, чтобы шумные и разрушительные товарищи, играющие аки дети в трюме, не навредили больному. Он даже отказывается от сердобольно предложенной Боннетом каюты капитана, не имея смелости выгонять пугающего мателота своего бывшего пленителя с насиженного места. Он бы, скорее всего, согласился на каюты Олуванде с Джим или Хэндса – но их больному никто не предлагает. В первом случае от усиленной территориальности, а во втором – в связи с отсутствием иных оправданий, кроме как сочувствия. Что для Иззи Хэндса равняется самоубийству на этом треклятом, певунском корабле.       Оттого весь вечер и всю следующую ночь «Роял-Джеймс» полон смеха и тупых развлечений, пока бермуды кипят и пенятся, норовя сбить всю спесь с самонадеянного суденышка. Но суденышко крепко скользит по неспокойным волнам, омывается ливневым дождем и преспокойно проходит несильный шторм, к рассвету выбираясь под голое, ласковое с непогоды солнце. И пусть на корабле снова перевернулось все, что только могло, пусть успели поваляться на полу все, кто не были расторопны, а новая, еще совсем юная библиотека капитана вновь оказалась вне своих полок – утомленная команда преспокойно засыпает кто где, не беспокоясь об оставленных парусах, о закрепленном штурвале или, хотя бы, о горизонте. Впрочем, они имеют на то полное право – следующая по пятам за капитаном Фортуна и так не позволит чему дрянному случится со своим любимцем.       Иззи мучается в своей каюте побольше остальных. Возможно, его страдания еще мог бы понять Швед, но говнюк подружился с бывшим пленником и тот угостил его неким отваром, от которого морская болезнь у матроса выветрилась от слова совсем. Иззи не располагал возможностью дружить с чужеродными ублюдками, а оттого и мучался, как каждый раз при шторме. Благо, в этот раз он хоть умудрился не подтвердить перед сволочной командой свой позорный титул «блевотника», запершись в каюте и не выходя до самого рассвета. Точнее, оттирая ее же до самого рассвета, а потом распахнув дверь, чтобы проветрилась. В процессе еще около часа выискивая себе замену трости, ведь после врачевания Тича стопа снова не успокаивалась – но, в итоге ничего не найдя и решив не ломать по просьбе капитана чужую мебель, просто решивший хромать и прыгать на одной ноге, как калечный воробушек. Зато, в его длительной пытке, связанной с выворачиванием желудка и жуткой мигренью были и свои плюсы – он оказался бодрствующим раньше всех на корабле.       А что вообще может быть лучше, чем молчаливый, пустой от всяких идиотов корабль, свободно покачивающийся на покойных волнах почти лазурного моря? Правильно – немного табака и выпивки на свидании с лупоглазым утренним солнцем.       Тишина и одиночество – лучшие друзья Израэля Хэндса.       Иззи направляется к складу окольными путями, не желая наткнуться на басовито храпящую в трюме команду джентльмена-пирата. Впрочем, он натыкается на что похуже – останавливается, заслышав тихие, игривые голоса, и заглядывает за угол. И палит целующуюся жарко парочку, где Джим подпирает улыбающегося и краснеющего Олуванде к стеночке, бесстыдно лапая мужика везде, где только можно. Лицо Иззи вновь имитирует тошнотный припадок, и он спешно отворачивается, не зная, что и делать от этой невыносимой брезгливости – может, все-таки проблеваться в уголок? Он торопливо покидает опасный коридор, полный тихого флирта и хихиканий влюбленных, моля морского дьявола не зрить такое больше никогда. Но морской дьявол явно издевается над ним, ведь когда Иззи открывает уже дверь на склад, почти выкинув из головы это надругательство над его жизненной философией, то замечает другую не менее, а даже более отвратительную картину. Еще одна парочка, на этот раз куда менее одетая, один из которых его растрепанный капитан, а другой этот недоумок Боннет. Эдвард, конечно, не упускает возможности помахать оторопевшему старпому, выглянув из-за чужих бедер с улыбкой, после чего Иззи захлопывает дверь так громко и сильно, что эхо проносится по всей нижней палубе. Он яростно отворачивается, выкидывая из головы слегка ущемленные мысли о том, почему это не его крутой капитан надраивает пижону гланды, а наоборот.       – Пиздец, – шепчет под нос расстроенный, укаченный и крайне злой Хэндс, желающий сейчас придушить всех этих влюбленных уродов собственными руками.       Самая отвратительная, самая слабая, самая стыдная вещь эта их любовь. Во-первых, жутко бесполезная и травмирующая. Во-вторых, это просто совсем не по-мужски! Превращает даже самых умелых убийц (Джим и Эдварда) в послушных крыс, заставляя полюбить такое дерьмо, на которое даже наступать гадко (эти двое остальных). Еще и мужеложцы все как один, пиздец! Еще и трахаются на корабле! Никакого порядка, никакой совести!       Подумав немного, к какой категории отнести Люциуса, а к какой Пита и Фэнга, пусть и неуверенный что у этих троих извращенцев там любовь, Иззи создает еще одну мысленную категорию «привлекательных гадов», а Пита и Фэнга отсылает в «дерьмо».       Удовлетворенный своими умственными потугами, Хэндс сплевывает на всякий случай рядом с дверью, надеясь, что Боннет выйдет, поскользнется и сломает шею, и уже уходит на шагов пять, как замечает особенно примечательную кучу дрыхнущих матросов. У стены сидит, соскользнув головой на плечо соседа, Фэнг, рядом с ним похрапывает Крошка Джон, на полу раскидана лежанка из подушек и одеял, где закопан храпящий Пит, а в самом уголке, свернувшись калачиком, спит Люциус. Иззи сразу останавливается, пусть и клял эту шлюху мысленно всего мгновение назад.       Шлюха лежит с закрытыми глазами, обхватывает себя руками и мелко дрожит – ее губы изредка изгибаются, словно что-то шепча. Она уже куда более румяная, чем раньше, но дыхание лихорадки все еще чувствуется в мешках под глазами и во взмокшей коже. Чертовы ебыри стянули себе все одеяло, а шлюха мерзнет – именно это заключает мысленно Хэндс, строго уставившись на обмотавшегося, как тот Боннет, Черного Пита.       Он оглядывается и направляется к основной зале трюма, все же рискнув ступить на чужую территорию. Вокруг разбросаны корявые рисунки акварелью, какие-то сшитые из тряпок элементы одежды, висящие гамаки полны посапывающих матросов, некоторые из которых спят в обнимку с мешками прямо на полу. Именно к одному из последних и подхрамывает Иззи, нагло сдирая с муркнувшего что-то во сне Таракана какую-то тряпку, напоминающую ковер. Достаточно ворсистая, так что сойдет – и, подволакивая ногу обратно к Сприггсу, Иззи с крайне брезгливым, но сосредоточенным лицом, того накрывает. После, схватившись за подол лежанки, чуть оттаскивает храпящего Пита подальше от мальчишки. И удовлетворенно отряхивает руки, глядя на итоговый результат.       Который… не очень меняется от первоначального. Люциус все еще дрожит и все еще скрипит зубами, то жмурясь, то слегка вздрагивая. То ли накидка согреться не помогает, то ли дело не в холоде. Иззи обеспокоенно морщится. Он едва ли задумывается сейчас, что ему хочется позаботиться о летописце, то ли в связи с чувством вины, что он мальчишку в воду сбросил и заставил заболеть, то ли в связи с чувством долга, что мальчишка его в итоге не сдал никому. То ли еще бог знает с чем в связи. Но заботиться Хэндс привык, пусть и в своем, черством стиле – с капитаном вроде Черной Бороды иначе и не вышло бы, тот в прошлом вечно ловил ранения, вечно впадал то в мании, то в непроглядную тоску, и вечно нуждался в опекунстве. Пусть и о нем ни разу не просил. Люциус тоже не просит. Но нуждается.       С болезненным вздохом присев на корточки, Хэндс непонимающе поправляет одеяло на дрожащем летописце, покусывая губу. И, ведомый одним лишь наитием, прикасается к его волосам. Они мягкие, несмотря на всю эту гурьбу немытых уродцев вокруг, и чистые, даже с такого расстояния отдающие ароматом пыльных цветов. Иззи не удивится, если узнает, что дурак моет голову каждый день с помощью либо мыл Боннета, либо каких-то особых ромашковых отваров. Тихо хмыкнув, Хэндс перебирает каштановые пряди меж пальцев и, положив всю ладонь на голову парня, чуть щурится. Люциус больше не дрожит. Он дышит размеренно, совсем изредка лишь чуть морщатся брови. Но, кажется, что бы с ним не происходило, прикосновение помогло. И Иззи вдруг чувствует себя очень польщенно. Он снова чуть хмыкает в усы, поглаживая голову летописца, наблюдая, как расправляется морщинка меж сведенных бровей и приоткрываются пухлые губы. Значит, не холод – кошмары. Привычное для пирата дело.       Почесав спящего Люциуса за ухом, как пса, Иззи вздрагивает всем телом от того, что Черный Пит вдруг переворачивается на бок. Хэндс тут же убирает руку и, упершись в колени, встает, болезненно опираясь о стенку – но пират не просыпается, он елозит ладонью рядом с собой и, всхрапнув, находит бок Люциуса. И подтягивает парнишку к себе, обнимая сзади и вновь забываясь недвижной дремой. Иззи молча смотрит на это сверху вниз. Люциус… не морщится. Он спит также покойно теперь, как и после первого прикосновения старпома.       И в Иззи просыпаются два диаметрально противоположных чувства от этого. С одной стороны, он хочет пнуть Пита, да посильнее, возможно в голову, чтобы урод отстал от парнишки и уперся спать к остальным отбросам в категории «дерьма». А с другой… Он чувствует непривычное умиротворение от мысли о том, что ему не обязательно вечно присматривать за кем-то, чтобы этот кто-то был в порядке. Странное чувство – совсем недавно оно появилось и по отношению к Эдварду, когда Стид стал бесить не так сильно. Ведь какой бы лошадиной мочой ни слыл Боннет, он искренне заботится о капитане, пусть и в своем, вычурном и гадком стиле. Иззи не нужно вечно проверять Тича, чтобы знать – тот будет в порядке. А если не будет… Хэндс не единственный, кто кинется спасать.       Вот и сейчас – поборов приступ агрессии, Иззи удивленно смотрит на Пита, чувствуя почти признательность к этому мужчине. Идиот сквозь сон почуял что-то и, нащупав Люциуса, отгородил его от плохих снов. Если бы Хэндс просто прошел мимо, он бы все равно сделал это, и летописец бы выспался в любом случае. Это, конечно, все еще не прощает этому помойному псу то, как он беспробудно дрых, когда Иззи скинул Люциуса в море, но… Приятно знать, что не на одних твоих плечах весь мир держится.       С каких пор Люциус стал ассоциироваться с тем, за кого Хэндс ответственен?       Мужчина сбрасывает странные мысли и, посмотрев еще раз на мирно посапывающего мальчишку, все же уходит. Хромая, держась за стены и поминутно морщась, но уходит. Доверяет «совершенно не интересного ему говнюка» другому говнюку, как совсем недавно доверил капитана Боннету. И если хоть кто-то из этих уродов нарушит его доверие – их головы будут до конца света украшать реи этого треклятого корабля.       К полудню, когда Люциус все-таки просыпается после хорошего сна и в терпимом самочувствии, и выползает на палубу, обмотавшийся в странное покрывало-ковер – на влажной после ночного ливня палубе происходит типичное для команды джентльмена-пирата событие. Эд, Пит и Френчи, по просьбе капитана соорудившие на мачте корабля длинные качели, свободно раскачивающиеся от самого штурвала и почти до бушприта, теперь стоят в неровной очереди среди иных матросов, ожидая свой черед прокатиться. Стид, раскачивающийся на длинных качелях, смеется и прикрикивает, подол его бирюзового камзола развевается, белые чулки под свободными пиратскими штанами плотно облегают фигурные лодыжки, а ветер треплет золотые пряди. Люциус прикладывает ребро ладони ко лбу, наблюдая за этим со слегка скептичным выражением лица, и не удивляется, когда смех капитана обращается криком ужаса, а он сам выпадает с деревянной жердочки качелей и повисает на них, болтая ногами теперь чуть больше чем в двух метрах над палубой. Конечно, Эд и, почему-то Хорнберри, сразу же бросаются его ловить, пока команда похахатывается. Тич на бегу делает Джеффу подножку, завоевывая свое право на спасение любовника, и под жидкие аплодисменты ловит упавшего джентльмена, держа того под ягодицами и широко улыбаясь. Стид тоже улыбается, и под брезгливые и рвотные звуки от команды, они ласково целуются, вынуждая всех, за исключением пучеглазого Баттонса, показательно отвернуться. Ну право аки родители, выражающие свои чувства напротив детей.       А потом очередь возобновляется. Пит подзывает все еще слабого Люциуса прокатиться, но тот вяло отказывается, стоя у борта и лениво записывая их сегодняшний день в журнал, изредка напряжно поглядывая на спокойное море. Джим катается молча и, кажется, без каких-либо эмоций, что крайне расстраивает команду – зато то, как хохочет и визжит новичок Джефф, боящийся высоты, всех очень даже веселит. Френчи, взвалившийся на качель вместе с Крошкой Джоном, едва ее не ломают, но все равно умудряются раскачаться настолько, что врезаются в соседнюю мачту. Фэнг, влезший на качель под усилившийся ветер, в итоге вылетает с нее за борт, но очередь даже не прерывается, пока Иззи, сидящий на марсе фокмачты, сипло раскидывает приказы по спасению выпавшего человека. Баттонс просто сидит на дощечке, отказываясь отталкиваться от борта полубаки, потому его быстро сгоняют, и занявший свое место Швед качается дольше всех остальных вместе взятых. Справедливо возмущенные таким неравенством, Пит и Таракан пытаются его остановить, но качели прыгают настолько быстро, что в очередной залет Швед сшибает обоих мужчин ногами под свой заливной, колокольный смех. Потом в него бросают пустой ящик – и, удивительно, это работает, ведь завизжавший блондин сваливается с самого пика подъема и, под громкое «о, господи!» от Стида, падает на палубу почти с шестиметровой высоты. Впрочем, от травм его спасает Иван, героично словивший матроса и заслуживший очередные аплодисменты. А уж от того, как некогда самый жестокий боец Черной Бороды глупо краснеет, глядя на сентиментально обнимающего его Шведа, Иззи неприязненно отворачивается и продолжает следить за горизонтом.       – Хэй, детка, – хриплый голос Пита выдергивает замечтавшегося Люциуса из его размышлений, и летописец привычно подставляет щеку, позволяя себе чмокнуть. – Как ты? Уже не кашляешь?       В ответ на это Люциус кашляет – правда, не специально. Черный Пит тут же расстраивается, неловко перебирая в пальцах какую-то тряпочку, и утерший губы юноша извинительно к тому прикасается.       – Все хорошо. Мне уже лучше, – искренне отвечает он простуженно и хрипло, и пират охотно ему верит, опираясь о борт рядом.       Люциус возвращает взгляд новому корабельному журналу, продолжив зарисовывать грифелем картинку растянутых на мачте качелей и образы улыбающихся пиратов вокруг. Особенно аккуратно он выводит сгорбленную фигуру на мачте, старательно вырисовывая той недовольную, опущенную улыбочку.       – В общем, Люци, мы тут с парнями обсудили… Решили, тебе нужно тепло, да?       Люциус поднимает брови, глядя на любовника. Пит снова неловко усмехается, протирая лоб грязно-белым платочком, и, спохватившись, тут же передает его летописцу.       – А, кстати, вот, это Эд дал. Сказал зарисовать, он хочет в каюте повесить.       Парень отставляет журнал и берет в руки затасканный платочек – судя по ткани, собственность капитана, судя по грязи, собственность, давно вышедшая из владения. А на затертом, мягком полотне платка вышиты разноцветные фигурки. Люциусу приходится нахмуриться, чтобы их разглядеть как следует, пока он не узнает, что это их команда. И корявые, свежие черные стежки, куда более уродливые, чем старые разноцветные, изображающие Эдварда, безумно маленького Иззи, безумно огромного Ивана и безумно толстого Фэнга. Причем вышитый «Эд» вставлен в общую композицию человечков особенно коряво, вжатый между белой фигуркой Стида и незаконченным, оранжевым Тараканом так, словно он должен был там быть с самого начала.       – Это… Эд вышил? – пытаясь не звучать по-сучьи как обычно, вежливо спрашивает Люциус.       – Э, да, – Пит кивает, указывая на черных человечков, – их да. Мы вчера вечером соревновались в творчестве, и он их сделал. А цветные и до этого были.       Люциус хмыкает, сравнивая аккуратные, различимые фигурки из цветных, уже слегка выцветших от долгого таскания и времени ниток, с черными, бугрящимися и блестящими, норовящими разойтись в любой момент.       – Ладно. Зарисую, конечно. Только пусть даст бумагу, не в журнале же мне это делать.       – У тебя же есть бумага, – припомнив недавнее посещение больного и его кучку мятого пергамента, хмурится в непонимании Пит.       – Та мне нужна для другого, – Люциус вскидывает руку, показывая, что вопрос не обсуждается, и пират согласно кивает, улыбаясь.       – Ладно, детка, попрошу. Я… а зачем я еще пришел?       Летописец усмехается, вновь открывая журнал на нужной странице. И, приглядевшись к тому, как Олуванде на качелях запутался в вантах, продолжает рисовать.       – Ты говорил, что мне нужно тепло, детка.       – А, да, в общем…       – Подожди. Тебе что, нужна причина, чтобы ко мне подойти?       – Что? Нет, конечно! Ты что, детка?       – Ла-адно, шутка. Говори, что там.       – Эээ, да, в общем мы с парнями обсудили кое-что с капитаном и… Он готов предоставить тебе свою горячую ванну на вечер!       Люциус снова удивленно отвлекается от журнала. Ванна? Капитанская ванна, не их корыто размером с крупное ведро, а капитанская, настоящая ванна? Еще и с горячей водой, и с кучей всяких масел, мыл и ароматических штук? И бархатные мягкие полотенца, и, возможно, даже один из нескончаемого количества этих шелковых халатиков, которые так облюбовал Эд? И для него?       Раньше Люциус бы запрыгал на месте от радости, принявшись целовать, очевидно, такой реакции и ожидающего Пита. Помыться в нормальных условиях, будучи в середине океана на пиратском корабле – это роскошь, к которой, в отличии от Боннета, его команда не была привычна! Но сейчас… Люциус даже не успевает испытать предвкушения от новости. Он представляет, как ложится в горячую ванну, как вода обнимает его с ног до самой шеи, и по его позвонку пробегают липкие мурашки. Воды будет так много, что он сможет погрузиться туда с головой, что она зальется в уши и в нос, что он не почувствует дна и…       – Нет, – торопливо отвечает Люциус на выжидающий взгляд улыбающегося пирата.       И отворачивается. Черный Пит вскидывает брови в изумлении. Наблюдающие за ними издалека мокрый Фэнг и Крошка Джон вопросительно поднимают большие пальцы, но Пит отмахивается от них, даже не глянув.       – Почему нет, детка? Я думал, ты любишь горячие ванны. Мы ведь на том острове так долго плескались в…       – Пит, харэ! Не хочу и все! Ладно?       От воспоминаний пирата об их банных похождениях в Порт-о-Пренсе Люциус весь напрягается, а его сердце ускоряет ход. Да, он прекрасно помнит тот хороший вечер, после которого он стал чище, чем когда-либо был в жизни. И окончание вечера тоже помнит, когда пришлось искупаться в ледяном море и едва не утопнуть. Опять. Совсем как тогда, когда его столкнул за борт Эд. Ледяная вода, сковывающая мышцы до судорог, проникающая повсюду, черное и бездонное море, затягивающее вглубь, распирающее легкие, прожигающее глаза солью и…       – Детка, ты в порядке? – Пит обеспокоенно прикасается к напрягшемуся, зажмурившемуся летописцу, ласково его приобнимая.       Тот всхлипывает и, бросив журнал, кидается мужчине на шею, пытаясь выбросить из головы ужасные воспоминания. Нет, он никогда больше не войдет в открытые воды, никогда не искупается со всеми, даже ванна, и та, - полна угроз. Проклятая вода, он ее ненавидит! Фэнг и Джон спешат к товарищам, и вскоре дрожащего летописца обнимают уже в шесть рук, зажимая меж потными, но очень добрыми телами, и он постепенно успокаивается, пока пираты наперебой шепчут ему заботливые слова.       Иззи, наблюдающий на этой трогательной картиной с высоты, скрипит зубами и ругается под нос. Для него это выглядит не мило и не заботливо, но пошло и грязно. Посреди бела дня! Вот же… шлюха.       – Эй, Из! – кричит ему Эд, приложив руки рупором ко рту, и старпом закатывает глаза. – Иди прокатись с нами!       Иззи отползает подальше от края марса, зная, что ни за что в жизни не полезет на эту сраную качель, и отворачивается к горизонту. И как Эд, так играющий со всей командой, собирается рассказать им о своем уходе, а?       Он же собирается, верно?       К вечеру работа Иззи окупается. И, заодно, окупается все его сраное полугодичное ожидание хоть какого-нибудь чуда и знака о том, что можно наконец вернуться. Ведь сквозь подзорную трубу, уже зевающий и бурчащий голодным желудком, он наконец выхватывает взглядом на горизонте это.       Корабль.       И, не прожидая больше и мгновения, он слетает с марса – точнее сказать, сваливается, нога все еще болит до жути – и кидается в каюту капитанов. Остановившись перед дверьми, пригладив волосы и слегка оправив одежду, Иззи два раза стучит, надеясь не застать ту же сцену, что и на складе, а после Боннетовского ласкового «войдите!», заходит.       Капитаны пьют чай за своим уставленным просто до смеха, ломящимся от яств столом, сидя рядышком и, судя по их довольным лицам, застанные за очередным обсуждением всяких былых похождений. Иззи прочищает горло, кивая Эду в уже привыкшемся глазу расписном халате, с аккуратным пучком на голове, и полностью игнорирует участливый взгляд Боннета.       – Капитан, на пару слов.       Разумеется, они оба одновременно снимают салфетки с шеи и упираются в стол, чтобы встать. Иззи фыркает.       – Да не ты, Боннет! Я своего капитана зову.       Слегка напрягшийся Эдвард кивает, вставая из-за стола, но Стид успевает накрыть его ладонью своей и строго прищуриться на Хэндса. А после кивнуть на стоящий неподалеку свободный стул.       – Почему бы тебе не поговорить с ним здесь, Иззи?       Мужчина лязгает зубами от раздражения. Вот вечно Боннету нужно подгадить, да? И откуда у этого полоумного мешка со стразами и дерьмом столько проницательности? Откуда он чует всякую хуйню, которая норовит произойти за его спиной?       – Это личное, Боннет.       Судя по лицу Эдварда, он понимает, что за «личное». Его взгляд мрачнеет, губы поджимаются, и даже в этом смехотворно-тупом халате он снова становится похож на Черную Бороду. Взгляд Стида тоже остается серьезным. Он явно что-то подозревает. Впрочем, ненадолго – он поворачивается снова к Эду, тут же улыбнувшись, и согласно кивает, погладив того по тыльной стороне ладони. Тич с трудом возвращает улыбку в ответ и, отойдя, выходит вместе с хромым помощником за дверь.       – На горизонте корабль, – едва отойдя на пять шагов от каюты, с придыханием оповещает Иззи, не скрывая улыбки.       Эд кивает хмуро – он был готов это услышать. Потом оглядывается назад, изломив тоскливо брови, и Иззи перестает азартно щериться.       – Ты не сказал Боннету.       Не вопрос – утверждение. Тич фыркает, не желая это обсуждать, но Хэндс не ослабляет на том своей хватки и снова говорит.       – Мы не можем, блядь, захватить корабль, не поставив его в известность, Эдвард. Ты забыл, кто здесь настоящий капитан?       – Я в курсе! Я скажу про корабль, блядь.       – А про отбытие?       – Иди нахер, Иззи. Скажу, когда понадобится сказать.       Хэндс скептично фыркает – и от кого только понабрался этих саркастичных привычек? Эд снова морщится, посмотрев на дверь каюты, и прячет руки в рукавах халата, прикрывая глаза.       – Скажи команде готовиться к абордажу. Я поговорю со Стидом и скоро буду.       – Не забудь привести себя в порядок, китаянка ебаная.       – Блядь, иди уже!       Иззи уходит, а Эд, собравшись с духом, возвращается в каюту. Стид подливает себе молока в чай из небольшой, фарфоровой пиалы и тепло улыбается. У Тича почти подкашиваются ноги от слабости.       – Там это, приятель… Ну, корабль, – мучительно медленно выдавливает мужчина, отойдя к их с Боннетом общему гардеробу и начав снимать халат.       Стид радостно присвистывает за его спиной.       – Корабль? Отлично! Давно мы не разминались с грабежом, скажи? Ребята будут рады.       – Ага… – Эд пробегается пальцами по вешалкам, не в силах больше ничего добавить, и задумчиво смотрит вниз, на ящики со старыми вещами. – Стид… Как думаешь, если я снова надену кожу, они испугаются?       Джентльмен-пират удивленно облизывает чайную ложечку и пожимает плечами. Эд ни разу не доставал свой «костюм Черной Бороды» с тех пор, как все вернулось на круги своя. Это странно. И Стид прищуривается, разглядывая татуированную, напряженную спину пирата.       – А ты хочешь, чтобы они испугались, Эд?       Тич сглатывает, присев рядом с коробкой. Достает кожаную куртку и просто держит ее, глядя с ненавистью. Такая жаркая, такая неудобная и жесткая – но такая крутая. Жаль, он не выкинул ее за борт, когда Стид вернулся.       – Да. Хочу.       Когда оба капитана поднимаются на палубу, там царит привычное оживление. Пираты угрожающе натачивают сабли и ножи, полоскают рты, прочищают пушки, расчесываются, готовят абордажные крюки и дергают за болтающийся на рее трос, заставляя уродливый флаг трепыхаться еще сильнее. Все провожают Эдварда удивленными и совсем чуточку напряженными взглядами, ведь он действительно давно не доставал свой кожаный прикид. Его «классическому» образу радуется лишь Иззи, стоящий на полуюте и следящий за уже вполне различимым кораблем через подзорную трубу. И вот Стид остается раздавать приказы, вот паруса раздуваются от порывов вечернего ветра, вот Иззи по-шакальи ухмыляется, нетерпеливо поглаживая навершие шпаги – а Эдвард чувствует себя сраженным словно бы морской болезнью. Он как обреченный на повешенье следит за постепенно увеличивающимся судном на кромке моря, тревожно ковыряет палубу и, то и дело, оглядывается на со-капитана. Он чувствует себя совсем как тогда, когда в первый раз согласился убить Стида. Он тоже не хотел, он тоже мучался и искал любое оправдание, чтобы оттянуть казнь – но при этом знал, что должен. Вот и сейчас он ждет какого-нибудь чуда, чего угодно, внезапного шторма, флота англичан, да хоть пусть кракен на них нападет – хоть что-нибудь, что отсрочит неизбежное столкновение с чужим кораблем, его захват и их побег. Проклятье, как же он не хочет снова это испытывать! Но долг, мать твою, тот самый долг и кодекс, который есть у Стида и у всех других хороших пиратов – он обязан вернуться и помочь команде.       Как же он устал быть пиратом.       – Каптн!       Эд с надеждой оглядывается на окрик Баттонса, стоящего у штурвала, наблюдающего за кораблем в более длинную, чем у Хэндса подзорную трубу. Стид готовно подбегает к рулевому, приложив ладонь ко лбу.       – Они сменили курс, каптн! – все также громко кричит Баттонс на уху морщащемуся Боннету.       – Отлично! – Стид широко улыбается, отчего Эду хочется завыть, и указывает на горизонт. – Тогда преследуем!       – Не! – рулевой кладет руку на штурвал и высовывает язык, смакуя ветер. – Они, этова, на нас курс сменили!       – В смысле?       Эд, догадавшийся первее, чем Стид, выхватывает из рук шикнувшего Хэндса подзорную трубу и вглядывается в корабль.       – Они плывут на нас, каптн!       Линза проворачивается и пейзаж дергается в дрожащих пальцах Тича. Он поднимает трубу чуть выше, между мачт корабля, через паруса, он щурится, вглядывается – и победно улыбается, вскидывая кулак.       – Это пираты, Стид! – радостно кричит он со-капитану, сбежав с полуюты под возмущенный окрик Иззи. – Не торговый бриг! Пиратский! Мы не будем на них нападать!       Боннет удивленно ловит почти прыгнувшего на него мужчину, но доверчиво улыбается, зараженный чужим счастьем. Команда недоуменно переглядываются, ожидая приказов. Иззи ругается где-то сзади.       – Пираты на пиратов не нападают? – наивно спрашивает Стид, склонив голову, и Эду хочется расцеловать его за эту глупость.       – Очень редко! У нас нечего брать, и все пираты сражаются лучше, чем охрана торговцев или англичане. Обычно мы просто минуем друг друга в море, если только нет затаенных обид или это не альянс, ха! – Тич смеется, счастливый оттого, что чудо все же случилось.       – А почему тогда они плывут на нас? – Стид снова смотрит на горизонт, и, прежде чем Эд ему ответит, тут же расплывается в улыбке. – Я понял! Они хотят поздороваться с нами, как с коллегами! Парни, помашите им!       – Что? Нет, нет, это…       Эд в ужасе смотрит, как воодушевленная команда приваливается к левому борту, начав махать руками и головными уборами. Люциус, сидящий у бушприта, даже посылает кораблю воздушный поцелуй, а Джефф залезает на ванты и откланивается. Иззи закатывает глаза, а Тич напряженно сглатывает. Он и без подзорной трубы видит, как с другого корабля им тоже машут.       С каких пор у них появились пиратские друзья?