Весенний ветер

Учился читать да писать, а выучился петь да плясать. Русская народная поговорка

Шел третий час пополудни. С обеда Федор маялся в карауле у дверей государевых покоев, где тот принимал приближенных и занимался бумагами. Тут, по крайней мере, не было нужды стоять неподвижно, как на посольских приемах. Однако, и скучнее было в разы. Разве что муха пролетит да придет кто из придворных с грамоткой или челобитной, а так — тишина. Федька сладко зевнул. Поспать бы сейчас. В Елизарове они в это время, помнится, отдыхали после обеда. Еще мать наказывала Демке мух от него отгонять, вспомнил он, усмехнувшись… а тот к своей Ульяшке сбежать норовил. Казалось, было все это в другой жизни. Меховая шапка щекотала лоб, Федька оглянулся и уже собрался почесаться, пока никто не видит, как дверь государевых покоев отворилась и оттуда, как ядро из пушки, вылетел писарь. Оглядевшись, он приподнял оброненные на пол бумаги и посеменил прочь. Вслед за ним вышел сам Государь. Он явно был не в духе. Растерянный Федор чуть бердыш не уронил от неожиданности. — Басманов? Как тебя там? — загрохотал Грозный, глядя на хлопающего глазами Федьку. — Грамоте ж обучен? — Федор я… государь… — Ну не мычи, как корова тельная…иди сюда… — и махнул рукой, приглашая зайти. 
Удивленный Басманов проследовал в палаты царя. В голове его пронеслась мысль о том, не козни ли это, может ли он оставить пост, но ведь это сам царь повелел… Да и защитить царя здесь, рядом с ним, он сможет надежнее. Кроме них двоих, в комнате никого не было. Федька судорожно сглотнул. Он впервые находился наедине с царем и ни разу не разговаривал с ним с того момента, как он принимал их с отцом. Срамные картины из снов пронеслись у него в голове. При одной мысли, что он, наверно, покраснел сейчас, как рак, от неловкости ему становилось нехорошо. — Садись, — царь кивнул Басманову на стол, заваленный бумагами. — Ну бердыш-то оставь! И шапку сними свою, а то свалится, — улыбнулся он. — Пиши, диктовать буду. Писарь, видать, пьяный пришел, перо из рук валится. Выгнал взашей, пусть проспится. А мысли одолевают да и дела нужно делать. Федор похолодел изнутри. Этого он не ожидал. Грамотей из него был так себе и это мягко сказано. Известно, обучали его, конечно, ходил дьячок, только отец и сам был в чтении и письме не больно сведущ, и от сына больше требовал, чтобы с саблей да луком учился управляться, да на коне скакать. А Катерина Михайловна, хоть и стремилась зародить в Федоре интерес к ученью да книгам, слаба сердцем была к сыну своему единственному. Стоило тому сказать, что голова болит или утомился он, она тут же отпускала дьяка со словами: «Ступай уж, совсем Феденьке голову забили, перезанимался. Все в меру хорошо, здоровье-то важнее ученья». Федька, почитающий все книжные науки скукотищей для монахов, бессовестным образом пользовался этой материнской мягкостью. Через пять минут после ухода учителя вся хвороба испарялась, и Федька на своем верном Витязе уносился куда глаза глядят. И вот настал момент, когда он впервые пожалел об этом. Поразить бы Государя сейчас своей ученостью великой! — Пиши, — начал царь, прерывая его размышления, — «Имея в сердце рассуждение великое понять сущность вещей…» —Ну-ка, дай, гляну, — повернул он к себе лист, на котором Федор со всем возможным старанием выводил свои каракули.— Как курица лапой! И в каждом слове по ошибке, а то по две! — нахмурился царь, вздохнув. — Кто учил-то тебя? 
— Дьяк местный ходил, — испуганно начал Федор, но видя, что царь едва сдерживает улыбку, ободрился и зачем-то добавил, —  да я все больше по кустам от него прятался. Прости, Государь, не больно-то я обучен наукам! — Как это: по кустам? — государя, уставшего от государственных забот, явно забавляло происходящее. — Ну как придет он, я сразу в малинник! — Федька уже пожалел, что сдуру ляпнул про кусты, но деваться было некуда и он продолжил свои откровения, — матушка-батюшка да холопы ищут-свищут, а я лежу притаившись, малину ем с куста, сладкая такая… да носа не кажу, пока не уйдет он… — тут Федор осекся и вспомнил с кем разговаривает. «Господи, кто ж меня за язык-то тянет, стыдобища какая…» — пронеслось у него в голове. Однако царя его рассказ весьма повеселил. — Да, писарь из тебя неважный. А на государевой службе все надобно уметь, — уже серьезно добавил он. — Кто ж перо так держит?! Ну-ка, дай сюда, — он взял из рук Федора перо. Их пальцы соприкоснулись, отчего у Федьки перехватило дыхание и кровь прилила к лицу. Заметив, что Федор покраснел, как маков цвет, Иван Васильевич смягчился. «Что это я, — подумалось ему. — Задразнил мальчишку. Нельзя его винить. Отец-то его, знамо, наукам не обучен и сына так растил» Он обошел стол и встал за спиной Федора. — Вон тот лист возьми, перо, да пиши. Первая буква в азбуке какая? — Аз, — почти прошептал Федор. Мысль о том, что сейчас за его спиной царь, в сладких грезах о котором он давно проводил все свободное время, приводила его в трепет, мурашки поползли по спине. Вот рука царя опустилась на его плечо, и он вздрогнул. — Ну, не дрожи, — голос государя звучал ласковее. — Ровней, ровней пиши. Знамо, саблю в руке удержал, и перо удержишь. — Да саблей-то как-то сподручнее, — уже немного осмелев, проговорил Федор. — Саблей? Много ты саблей-то махал, чтобы рассуждать? Смел ты, не спорю, только в каждом деле, и ратном, и книжном, терпение нужно и усердие, чтобы плодов благих достигнуть. А ежели в кустах малину есть… «Вот сподобилось мне сболтнуть про эту малину», — подумал Федька с досадой. — Дай-ка, покажу, — рука царя властно легла на кисть Федора, направляя перо. Последнее самообладание грозилось оставить Басманова, сердце его бешено колотилось. Однако не только он был взволнован. Наклонившись, Грозный ощутил близость юноши, услышал его частое дыхание, коснулся щекой пряди мягких вьющихся волос. Пухлые губы Басманова распахнулись, показался кончик розового влажного языка. Наверно, так же струя терпкого пота катится вниз по его виску, так же он часто и прерывисто дышит, когда… Царь внезапно отпустил руку Федора и отошел от стола к окну: — Ладно, ступай, хвалю тебя за старание, оставь меня теперь. Смущённый и произошедшим, и внезапной переменой в настроении государя, Федор, поклонившись, быстро вылетел из царских палат. Невидящими глазами он уставился на своего товарища, который пришел сменить его. — Ты что, Басманов? — удивленно спросил он. — Али заругал тебя царь? Какой-то ты смурной. Федька еле заметно кивнул. — Ну все, ступай! Он опять кивнул. — Иди же, говорю. Федор, как пьяный, двинулся по узкому темному проходу галереи. Все тело его горело плотским огнем. Он не мог больше терпеть. Зайдя в укромный уголок, Федор расстегнул верхнее платье и запустил руку под рубаху, обхватив ладонью возбужденный член. Он еле держался все то время, что царь был рядом. Как жаром, его опалило при мысли, что это не его собственная рука, а рука царя касается его сейчас. Пары резких движений ему хватило, чтобы с тихим стоном кончить. Он откинулся назад и отдышался, потом отер руку о рубаху, прислонился лбом к холодной стене. Ему хотелось плакать.