Последний герой

      Говорят, смертным не было дозволено даже смотреть на Императоров древности, первых сыновей Аматерасу, ибо свет богини немедля обратил бы нечестивцев в лёгкий сизый пепел.       А может, это придумали сёгуны, которым нужно было лишь удобное украшение, заточённое в стенах Запретного города.       Второе больше похоже на правду, но Феретто снова завидует Императорам древности, которым не приходилось расходовать нервы в разговорах с недостойными.        — Прекратите этот шум! Сейчас же! Вы что же, не знаете, что у меня мигрень?!       Тощий южанин, кажется, действительно не знает.       Болван.        — Виноват, сэр! Исправлюсь, сэр…эээ…то есть, дэнка! — рапортует он, приложив сложенные пальцы к виску, и на рукавах его темнеет северная кровь, свежая и уже застывшая отвратительной коркой.       В душе Феретто снова поднимается глухая тяжёлая злоба, похожая на прилив.       Наверное, виною тому перековерканный глупцом титул.        — Вам надоело быть сержантом?! Я могу сделать вас рядовым!       Тощий южанин кланяется и рапортует извинения, побелев лицом, будто и правда видит перед собою гибельный свет Аматерасу.       Чёрный и алый, пожирающий и страшный, после которого не останется ничего, только выжженная до острых скал земля, мёртвый океан да отравленный до скончания веков воздух.       Такой, как новое оружие брата, названное в честь богини.       Или как ненависть в глазах пленных северян, что смотрят на Феретто из-за спины тощего.       Оборванные, грязные, покрытые синяками.       Семеро мужчин, почти мальчишек, пожилой офицер и… девушка?       Скоро северяне в своём глупом упорстве начнут ставить под ружьё детей.       Девушка неотрывно глядит на лиловую мантию на его плечах, и лицо её странно кривится.       Несомненно, она понимает, кто перед нею, быть может, даже сожалеет о безрассудстве своих командиров, да вот только… уже слишком поздно.       Взяв в руки оружие, она лишила себя права на снисхождение.       Женщины покорённого Севера становились прислугой или — если, конечно, имперские медики находили их достаточно красивыми и достаточно здоровыми — отправлялись в дома утешения.       Говорят, там есть на что посмотреть, но Феретто был всегда равнодушен к женской красоте.       Не то чтобы это одобрялось, но… императорская кровь, священная кровь Аматерасу, даёт право на многое, если не на всё.       Девушка молчит, уставившись исподлобья, лишь цепляется окровавленными пальцами за плечо давешнего мальчишки-северянина, будто утопающий — за скалу.       А потом, словно зачерпнув силы в его гордом взгляде, усмехается тоже — острой и шальной усмешкой, что бывает только у готовых шагнуть туда, за незримую торжественную грань, пред которой равны и Сыновья Солнца, и презренные рабы.       Форма на ней бесстыдно изорвана, распахнута, смята.       Эту невысокую курносую девушку сложно назвать даже миловидной, но… южане, как и всякие примитивные рабы, чудовищно неприхотливы.       Это мерзко.        — Заканчивайте с этим, сержант, — кивает Феретто тощему.       Он уже поворачивается, чтобы уйти, но замечает краем глаза движение.       Отчаянное, стремительное, смертоносное.