Последний герой

      Выстрел пробивает северянке голову.       Она рушится на Феретто уже мёртвой, а её занесённый для удара штык оставляет в земле глубокую борозду, похожую на шрам.       И — кровь. Опять проклятая кровь.       Чужая кровь заливает его лицо, глаза, мундир, обратившуюся в тряпки мантию.       Как будто северянка решила напоследок утопить Феретто в своей грязной рабской крови.       Он отталкивает ещё тёплое тело, переводит взгляд на свои разбитые часы и потухающее «19:37 05.09.1952».       Он по праву может считать этот день днём своего второго рождения.        Которое, подобно первому, тоже оплачено кровью незнакомой ему женщины.       Мёртвой женщины.

***

      Феретто шестнадцать, и он ненавидит свой день рождения.       Потому что в середине лета воздух Запретного города становится особенно жарким и душным, а океанский ветер несёт не прохладу, а терпкий запах семи погребальных трав.       Потому что нельзя улыбаться.       Нельзя злиться.       Нельзя даже говорить слишком громко.       Потому что нужно сменить заокеанский хрустящий костюм на чёрное кимоно и идти с отцом, братом и телохранителями туда, через неизменно рыдающую толпу, к столичному кладбищу и богато украшенному надгробию.       Потому что нужно под прицелом фотокамер зажигать благовония и делать вид, что скорбит тоже, глядя на выбитое в камне надменное лицо.       Императрица Мэйко — отчего-то Феретто сложно называть матерью женщину, которую он видел лишь на фотографиях и архивных плёнках — была красивой, с пронзительным взглядом и тонкими мелкими чертами. Как у древних красавиц-нэцкэ, вырезанных в изжёлта-белом нарваловом роге.       Она не носила в своих жилах императорской крови, но стоила всех Сыновей Солнца вместе взятых.       Так говорит отец, что в этот день всегда словно бы стареет на сотню лет.       Ещё он говорит, что Феретто должен любить эту женщину, как всякий житель Островов любит океан и вечные рассветы Аматерасу над его волнами.       Наверное, отец прав.       Феретто легко любить волны и рассветы, потому что они здесь, рядом, впечатаны в память с рождения, а вот эта женщина… слишком чужая и далёкая, будто статуя богини в столичном храме.       Любить её у Феретто не получается.       Наверное, у него одного из всей Империи Солнца.       Подданные же… обожают её, и поныне оплакивая так, как не оплакивали бы, наверное, своих собственных покойников.       В тех родах ей помогали лучшие врачи из-за океана, которых привёз лично сёгун.       За её здоровье молились в храмах по всей Империи, а на вторые сутки родильных мук сотни людей привели к воротам больницы собак, дабы облегчить её боль.       Императрица Мэйко могла бы стать матерью многих сыновей — хороших сыновей, правильных сыновей, достойных сыновей, могла бы до старости беречь покой венценосного супруга и умереть в один день с ним.       Но Феретто всё равно убил Императрицу.       А ещё он, подобно брату, посмел родиться похожим на неё.       Наверное, отцу и правда больно всякий миг видеть в сыновьях напоминание о той, что была ему рукою и глазами, женою и любовницей, подругой и мудрым советником в одночасье.       Наверное, отец прав в своих упрёках.       Наверное, они с братом заслужили их.       Наверное, Феретто заслужил больше.       Наверное, он тоже должен был родиться мёртвым, как те пятеро младенцев, что были меж ним и братом.       Тогда у отца была бы жена, у брата — мать, у Империи — Императрица.       Дым благовоний забивает лёгкие, заставляя закашляться и тут же почувствовать, как леденеет отцовский взгляд и недовольно дёргается морщинистая губа.       Отец стоит, тяжело опираясь на трость, и кажется похожим на огромного умирающего богомола.       Сегодня — особенно.       Наверное, он скоро встретится с Императрицей.       Наверное, Феретто тоже не сможет скорбеть по нему.       Феретто хочет чувствовать печаль, но брезгливое раздражение отца отзывается в груди раздражением ещё большим, жжёт душу подобно скользким щупальцам медузы.       Слова отца кажутся… несправедливыми, потому что Феретто не помнил и не выбирал. Не выбирал, когда и у какой матери родиться, не выбирал быть похожим на неё, не выбирал убивать. А если бы и выбрал… разве его вина в том, что он хотел жить?       В немом вопросе он поднимает взгляд на брата и замирает — не скорбь плещется в его чёрных глазах, но ненависть, тёмная и жестокая, похожая на пламя разгневанной Аматерасу.       Брат смотрит на сёгуна.       Брату было почти десять, когда Императрица умерла.       Ему есть, кого помнить.       «Дэйчи, миленький, какой она была, научи, покажи! Я… тоже хочу любить и помнить!» — Феретто хочется крикнуть в голос, что-нибудь разбить, крабом вцепиться в рукава братова кимоно, но он слышал ответ не единожды.       «Она считала, что мы забыли свет Аматерасу. Что молитвы, не оплаченные кровью, подобны устрице без жемчуга. Отец волен объявить национальную скорбь даже по своей собаке, но он повелевает лишь традициями. А должен — Империей».       Сейчас брат не говорит ничего. Ненависть в его глазах скрывается под почтительной скорбью, словно акулий плавник — под волнами.       Брат больше не глядит на сёгуна. Закусив губу, он выискивает что-то в тонких каменных чертах породившей их обоих женщины, будто разрешая одному ему ведомую головоломку.       К кому он обращается, кого зовёт беззвучным шёпотом — матерь земную, Матерь небесную, их обеих?       Феретто не знает.       От тяжёлого духа могильных трав ему кажется, что кожу под волосами будто сдавливает злая рука, горячая и огромная, и он торопливо оглядывается, находя в толпе Асако.       Потом, когда День Скорби закончится, они, переодевшись в заокеанское, вдвоём сбегут из дворца, спустятся к набережной и, неузнанные никем, будут сидеть в одной из забегаловок, будут смеяться и жевать рисовые пирожки-данго, слушая шорох подступающего прилива.       Может, даже поцелуются — украдкой, пока не видит строгая шумная хозяйка в засаленном кимоно.       Когда настанет звёздная ночь — по шаткому мостику спустятся к волнам, и под босыми ногами будет шуршать остывший песок, и дыхание станет мешаться с дыханием, и не станет места для лживой вины и постыдной не-скорби, и чувств и мыслей будет слишком много, и мир станет только их…       А через месяц и три дня начнётся Реставрация Дэйчи.       Нового Императора.

***

      Тогда, в месяцы смуты, именно Асако выбрал путь предательства.       Не Феретто.       А ещё — Феретто не убивал Императрицу.       Смерть фанатичной северянки — тоже не его вина.       Он поднимается на ноги и едва заметно морщится, когда лодыжку снова простреливает болью.       Вот так. Южане и без того ответят за то, что стали свидетелями его поражения.       Впрочем, даже победа не принесла бы ему чести.       Это — тоже вина безмозглых южан.       Не его.       Гнев лучше вины, он горячей волною закипает под висками, придавая голосу твёрдость.        — Ну и как же зовут того, кто искупил преступную небрежность подвигом? Выйти из строя!       Ответом ему — потрясённое молчание.       Феретто с раздражением поднимает голову и замирает тоже, встретившись с безумным, нечитаемым взглядом давешнего мальчишки-северянина.       У его ног валяется перерезанная верёвка, а маленькие крепкие руки всё ещё сжимают не-сержантов автомат.        — Служу Империи.