Последний герой

      Мальчишка совершенно точно успел бы выстрелить в упор.       Раз или даже два.       Но он бросает автомат на землю, поднимая руки.       До того, как его сбивает с ног тощий не-сержант, который наконец нацепил на нос пошедшие трещинами очки.       До того, как голодными крысами подаются вперёд прочие, занося штыки для удара.       Жалкие рабы храбры только против безоружных.        — Отставить!       Феретто повышает голос, давая волю ярости.       Праведной, заслуженной, удобной.        — У вас была возможность прикончить его, но вы просто стояли. Вы, рядовой.       Феретто указывает расцарапанным о камни пальцем на не-сержанта, и тот в страхе замирает. Он похож даже не на крысу — на жалкую полевую мышь, что с радостью уползла бы в свою грязную нору, спасаясь от хищника покрупнее.        — Вы — могли бы разглядеть в немытой девке бойца «Ландыша».       Перебинтованный опускает круглую голову, прощаясь, должно быть, с ефрейторскими погонами.        — Вы. Вы. И вы.       Южане молчат, рассматривая собственные сапоги.        — Все вы подвели Аматерасу и своего Императора. Вы будете сурово наказаны.       Наверное, он прикажет прогнать их сквозь строй.       Крысы любят пожирать себе подобных.        — А что до тебя…       Мальчишка-северянин так и сидит на земле, уставившись на убитую им девушку — «Ландыш», точно «Ландыш» — и юное загорелое лицо его кажется маской скорбного демона из старых театров. Вроде бы, из пьесы про несчастную невесту принца, одержимую мстительным духом отвергнутой им женщины.       Кажется, мальчишка не слышит окрика Феретто и отмирает лишь тогда, когда тощий не-сержант со злостью толкает его сапогом, а после поднимается на ноги, почти незаметно ухватившись грязными пальцами за рёбра.       Должно быть, сломаны.        — Почему? — спрашивает Феретто, подходя ближе. — Мне казалось, что ты должен ненавидеть меня, мальчик. Разве ты не давал присягу своим народу и Партии? Разве не считаешь, что я принёс на твою землю кровь и смерть?       Они все так считают, и оттого до боли скучны и предсказуемы.        — Принесли.       Этот мальчишка… другой. Он не вызывает раздражения, лишь интерес на грани праздности и искреннего любопытства.       Наверное, виною тому его лицо — круглое и простоватое, но с волевым подбородком и полудетскими ямочками на щеках. Сколько ему, лет двадцать?       Едва ли он и правда успел вступить в Партию.        — Просто… ваша смерть ничего не изменит, — говорит мальчишка тихо, поднимая на него нечитаемый чёрный взгляд, а потом добавляет словно бы с небывалым физическим усилием:        — Она сделает только хуже, дэнка Феретто.       Кажется, это первый северянин за три года, который не пытается ни убить его, ни оскорбить небрежностью или глупым отвратительным прозвищем, придуманным здесь, на Севере, верещащим с газет, карикатур и беспомощных в своей злости листовок.       Принц Хорёк.       Как низко.       Северяне подлы и ничтожны, они, бесспорно, заслуживают кары, но… Феретто приходится признавать перед собою, что по-настоящему винить в обидной кличке следует собственного отца, а не тех, кто просто-напросто констатирует неприятный факт.       Это злит.       Впрочем, северяне нашли бы, что высмеять, даже назови его отец «Великим первым сыном».       Это злит тоже.        — Разве? Кажется, твоя подруга считала иначе.        — Её подвиг бессмертен, но в нём не было никакого смысла, — продолжает мальчишка севшим голосом, как будто в горло его впиваются висельные верёвки. Наверное, ему тяжело говорить по-имперски. — Потому что Север уже проиграл. Незаменимых людей нет, дэнка Феретто. Ваш Император пришлёт новых воинов, и он будет много злее. Смерть одного человека, пусть даже императорской крови, не стоит страданий всего Севера.        — Что ты себе позволяешь, чернь?!       Виски простреливают болью, а собственный крик кажется оглушительным.       Мальчишка жмурится от крика и едва заметно втягивает голову в плечи, но остаётся прямым.        — Как смеешь равнять священную кровь Аматерасу с грязью?!       Разумеется, императорская кровь была бесценной.       Двадцать два года назад брат заплатил за его спасение жизнями тысячи своих солдат и тысячи жителей Вакамацу, которые были не рабами, а чистокровными имперцами.       Север он и вовсе обратит в ядерный пепел.        — Я люблю свою землю… и потому я здесь.       Мальчишка замолкает, как будто незамысловатая речь вытянула из него все силы подобно демону Мёртвых Рвов.       Феретто молчит тоже.       Он думает о битве за неприступный замок Вакамацу, взятие которого стало самым последним и самым страшным аккордом Реставрации.       О битве, которую он бессильно наблюдал из роскошных покоев последнего этажа, обращённых сёгуном в узилище.       О чеканных шагах в коридоре, которые могли быть только шагами расстрельной команды.       О распахнувшейся двери, о девичьем вопле и о тонких желтовато-смуглых руках, обхвативших его голову, заслоняя.       «Вы не посмеете, не посмеете! Отец… покончил с собою, а брат никогда бы не отдал такого приказа! Асако, скажи им!»       О мучительно знакомой фигуре в дверном проёме и упреждающе поднятой ладони с тонкими красивыми пальцами.       «Город обречён, Император вот-вот будет здесь, а смерть его брата станет лишь ещё одной бессмысленной смертью. Все вон! Оставьте нас!»       О том, кто мог бы приказать убить его или — того хуже — покалечить из мести да бессильной ярости, однако решился на равноценный обмен.       О том, кто не смел более подойти и даже посмотреть в глаза.       «Можешь… можете ненавидеть меня сколько душе угодно, дэнка Феретто, но об одном прошу: защити от гнева Императора мою сестру. Я мужчина, я воин, я сделал свой выбор и готов отвечать за него, но она… повинна лишь в том, что родилась дочерью сёгуна».       О собственном тихом «Обещаю», от которого голову снова опоясывает боль.        — Вот как?       Мальчишка прав — его смерть бы разъярила брата.       Потому что он с детства не выносил, когда кто-то брал или портил его игрушки и его книги, даже совсем-совсем надоевшие и забытые.       Не выносил, когда теряются заигранные до блеска самшитовые фигурки-сёги, и однажды в гневе едва не удушил кота, закатившего фигурку — кажется, золочёную кинсё — под комод.       А если фигурки всё же терялись или ломались, не выдержав его ярости — самолично вырезал новые из камня, дерева, рога. Методично, неторопливо, так, как нужно ему. Чинил поломанные — порой ломая ещё больше, переделывал до неузнаваемости, отсекал лишнее, склеивал по истекающим пахучей смолою обрубкам, но никогда не выбрасывал.       Феретто, чьё знакомство с лобзиком закончилось, едва начавшись — рёвом и порезанной ладонью — искренне завидовал жутковатому недетскому терпению брата.       Наверное, узнавший о смерти Феретто Император тоже был бы терпелив и бережлив.       Подумав, он вернул бы из ссылки хитреца-дядюшку, бывшего губернатора Западных островов, который не поддержал в Реставрацию ни его, ни сёгуна.       Или отправил бы на Север кого-то из кузенов младшей ветви.       Брат давно вырос, и у него теперь другие инструменты и другие фигурки.       Их не так много, но достаточно, чтобы утопить северян в их собственной крови.        — Ты умён не по годам, мальчик, — наконец говорит Феретто, будто очнувшись. — Как тебя зовут?