Последний герой

       — Ли Джин, дэнка.       Глупое имя, невзрачное, будто ростки дикого риса — иных Партия не одобряет. За двадцать лет ей нужно было уравнять потомков черни с потомками тхандже — в одежде и в облике, в образе мысли и в стремлении.       В именах.       Нет, не то чтобы свергнутые Партией тхандже были ровней Сыновьям Солнца, но неужели Партия не понимает, что вода из источника, смешанная с водою болотной, всё одно станет непригодной для питья?       Впрочем, чего ещё ожидать от черни, получившей высшую власть? Как там говорится в их доктрине? «Всякий человек — властелин мира и собственной судьбы под верным руководством Партии и Вождя?»       Партия любит уравнивать, и тем занятнее видеть… некоторые исключения.        — Ли Джин, значит, — медленно произносит Феретто. — Так назвала тебя Партия?       Сколько у них там имён в «настоятельно рекомендуемом» перечне?       Немного больше, чем причёсок.        — Так назвал меня отец.       … по приказу Партии.        — Он учил, что лжи много, а истина — одна.       В звонком голосе мальчишки — теплота и какое-то отчаянное, болезненно искреннее уважение. Кажется, мысль об отце придаёт ему сил, и он цепляется за неё, как утопающий — за дно или за тонкую неверную водоросль.       Феретто никогда бы смог говорить о собственном отце… так.        — Потому отец решил, что мне легче будет найти правду, если она станет частью моего имени.        — Что ж, это похвально.       Отец Феретто, объявляя имя младшего сына народу, наверняка думал об ином — о маленьком, злобном и живучем звере, умеющем только убивать, звере, который выгрыз себе путь из измученного родами чрева его жены.       Вслед за мыслью приходит ленивое привычное раздражение.        — И что же, помогло тебе отцовское напутствие? Выходит, твоя истина — в служении Императору?       Мальчишка вскидывает голову — бледный и решительный, прямой, будто стебель бамбука:        — Выходит, что так.       Он говорит что-то ещё, но слова его тонут в гневных презрительных возгласах пленных.       Кажется, на своего прежнего товарища они глядят с ненавистью ещё большей, чем до того глядели на Феретто.       Он даже не думал, что это возможно.       Слова их — гадкие, яростные и зловонные, будто помои — обрушиваются на мальчишку подобно автоматной очереди.       Слова, несомненно, достигают цели, потому что мальчишка болезненно жмурится, сведя широкие чёрные брови к переносице.       Но тут же справляется с собою, стиснув челюсти и крепче сжав маленькие желтовато-смуглые кулаки.       Гордый.        — Я делаю это ради вас, братья, — говорит он на северном наречии, глядя прямо на Феретто. — Ради Севера. Ради нас всех.       Если принял решение — то бесповоротно, до самого конца, без страха и сожалений, верно? «Подумав — решайся, а решившись — не думай».       Этот мальчишка живёт мудростью жрецов Аматерасу, о которой, верно, не имеет даже понятия.       А может, эта мудрость открыта всем без исключения.        — Коллэгатхыннён! — продолжают надрываться пленные.        — Сапсари!        — Басинджа!       Грязная шлюха, шавка, предатель.       Таким словам обречённого языка не учили в Академии, но на третий год войны Феретто приноровился кое-как распознавать их без помощи переводчика, потому что пленные с Севера открывали свои грязные рты только лишь для ругательств.       Это злит.       Это надоедает.        — Кто-нибудь, да прикончите их уже! Сейчас же! Разве не ясно?!       Феретто едва удерживается от того, чтобы не топнуть ногою.       Тощий, повинуясь его окрику, толкает под рёбра перебинтованного брата — пошевеливайся, мол, тоже, и вскидывает автомат.       Семь коротких выстрелов — семь болезненных ударов, будто дробящих голову изнутри — совсем скоро сменяются тишиною.       Хорошо, что тощему и его братцу хватило ума не добивать пленных штыками — тогда Феретто пришлось бы слушать ещё и предсмертные вопли пополам с хрипами.       Наверное, ему стоит как-то поощрить подобную понятливость, но пока…        — Я вижу, что это имя дорого тебе, Ли Джин, а потому дозволяю оставить его. Или, может, ты желаешь зваться по-имперски?       Мальчишка — он побелел пуще прежнего, будто все семь выстрелов угодили не только в пленных, но и в его грудь тоже — с усилием кланяется, сложив ладони в древнем жесте почтительности, но не раболепства.        — Мне хотелось бы носить имя, данное отцом, дэнка.       Он напоминает оловянного солдатика из детских магазинов Севера или мальчишек с северных плакатов, зовущих людей на борьбу с завоевателем.       Кажется, за годы войны эти нарисованные мальчишки стали ещё младше.       Наверное, когда у Севера закончатся мужчины, Партия поместит на плакаты девушку, а совсем потом — школьника в зелёной военной форме и с автоматом в половину его роста.       Партия не умеет проигрывать.       Ли Джин похож на плакатных мальчишек Партии во всём, кроме взгляда — яркого, осмысленного, честного.       Подобные взгляды, лишённые презренного рабского страха и слепой ненависти, Феретто видел только у свободных имперцев, да и то очень редко.       Брату такие взгляды не нравились.       Наверное, именно поэтому он перво-наперво приказал выжечь Асако глаза.       Сглотнув подступившую к горлу солёную тошноту, Феретто думает о том, что брату понравилось бы ломать и этого мальчишку тоже, калечить если не телом, то душою, обращая в ещё одну из послушных его воле фигурок сёги.       Брата здесь нет.       Он далеко, в Запретном городе, ждёт от Феретто вестей о капитуляции Севера.       Наверное, нынешняя победа тоже принесёт Императору недолгую, но радость сродни радости тигра, терзающего пойманную дичь.       Потому что вслед за насыщением снова придёт голод.        — Да будет так. Я принимаю твою клятву, Ли Джин, — говорит Феретто, посмотрев на закатное небо, всё так же пахнущее свинцом, кровью и алыми цветками горной азалии.       В горах темнеет быстро.       Какая-то мысль вьётся в голове быстрым рассерженным хорьком, скребётся о черепную коробку, ускользая.       Феретто удаётся ухватить эту мысль за хвост, лишь когда он переводит взгляд на мёртвую северянку, всё ещё сжимающую в руках не-сержантов штык.        — Но сперва скажи мне, солдат, что связывает тебя с этим бойцом «Ландыша»? Мне показалось, что вы знакомы.