Последний герой

      Потом, уже в доме старосты, бессильно сжимая в руках катану, Феретто со звенящей отстранённостью будет думать о том, что в этом роковом для них обоих вопросе не было никакого практического смысла.       Что он мог бы спросить иначе.       «Ты связан с «Ландышем», мальчик?»       Нет, по-другому: «Кто ты — боец «Ландыша» или рекрут?» Вот так, спрашивая и в тот же миг утверждая, раскалывая, разбивая, отрезая все пути к отступлению.       «Сперва ты осыпаешь бранью южан и готовишься к мучительной смерти за родину и Партию, а минутой позже — расстреливаешь в упор своего товарища и клянёшься в верности злейшему врагу? Почему я должен верить тебе, мальчик? А что если ты и эта девушка действовали заодно, чтобы подобраться ко мне?! Может, ты шпион?!»       Это было бы правильно и было бы уместно, но Феретто не спрашивает.       Не то из лености разума, на которую часто указывал ему брат, не то потому, что уже знает ответы.       Ли Джин не похож на цепных псов Партии, коих Феретто повидал немало.       Он уже доказал свою преданность не словом, а делом.       А ещё ни он, ни проклятая северянка, будь они хоть десять раз спецназовцами и убийцами, никак не могли знать, что Феретто выйдет к южанам лично, а не передаст свою волю через кого-то из имперских офицеров.       Или через часового.       Или через мёртвого адъютанта, будь он неладен.       Не могли знать, что он вообще пожелает останавливать карателей, исполняющих его же собственный приказ.       «Выжигай дочиста. Убивай дочиста. Грабь дочиста».       Не могли знать, что бой сложится именно так.       Ли Джин чист, и Феретто понимает это до того, как успевает осознать.       Поэтому он, всматриваясь в бледное лицо молчащего мальчишки, с раздражением повторяет действительно интересующее, то, чему ответа не находит или находить не желает:        — Ты что же, не слышишь меня, солдат?! Отвечай! Кто она тебе?       Ли Джин молчит, но в лице его, по-прежнему спокойном и почтительном, что-то меняется неуловимо и вместе с тем… страшно, как океанская гладь, под километрами которой тяжко дрогнули тектонические плиты.       Так рождается цунами — бич Островов.       Одно такое, почти полувековой давности, едва не пожрало всю Гряду, морским змеем обрушилось на Запретный город, оно ревело и выло, выламывало куски породы из древних скал, кружило и утягивало в пучину дома, людей, спасательные вертолёты.       Оно унесло тысячи жизней.       Две прекрасные столицы Рассветных островов — две драгоценные жемчужины Гряды, по красоте своей сравнимые с Запретным городом — обратились в залитые грязью и водорослями обломки.       Феретто видел буйство стихии лишь на немых кадрах архивной плёнки, но даже там оно казалось страшным.       Совпадение или нет, но то цунами поднялось ввысь с первыми схватками Императрицы Мэйко и опало с первым криком брата.       Неудивительно, что многие считают Императора избранником самой Аматерасу, некогда укротившей океан и подарившей людям твердь Благословенных островов.       Неудивительно, что брат считает так же.        — Не зли меня, мальчик! Быть может, мой вопрос слишком сложен для тебя?!       Плиты приходят в движение, трутся, соприкасаются, дыбятся, исторгая гибельный смерч.       Наверное, в душе проклятого мальчишки — тоже, потому что губы его начинают мелко дрожать.       Как у человека, отходящего от шока.       Это так знакомо.        — Коли так, я спрошу прямее! Кем была тебе девушка, которую ты застрелил?!       Собственный крик кажется жалким и бесполезным, как попытка сбежать от цунами.        — Не смей молчать!       До океана тут многие мили, но в воздухе отчётливо пахнет солью и кровью.       Феретто судорожно тянет из кармана надушенный платок — но мастерство заокеанских парфюмеров оказывается бессильным против кровавого прилива.        — Так кем же?!       Волны ревут и грохочут, подступая ближе.       Они выше кустов азалии.        — Сестрой?!       Выше склонов проклятой горы Тирисан.       Выше чужого северного неба.        — Подругой?!       Волны — красные, солёные, отвратительно тёплые — хватают его, заливаются в глотку, разрывают лёгкие, и он успевает хрипло выкрикнуть-прошептать:        — Любовницей?!        — Я… не успел узнать её, дэнка, — наконец отвечает мальчишка, болезненно ухватившись за рёбра. Голос его дрожит и плещется на ветру, будто измочаленные штормом снасти. — Мой отряд стоял в одной деревне с «Ландышем», и я…       Кажется, Ли Джин говорит что-то ещё, но Феретто не слышит.       Незримый шторм хватает его и тащит на дно, в зыбкий желтоватый ил, в костяную труху, в остовы погибших кораблей.       Как сквозь толщу воды он смотрит на мальчишку, что с тихим стоном оседает наземь, рядом с убитой им же девушкой, сжимает её изувеченную голову в своих ладонях.       Феретто смотрит на него, но видит себя, вцепившегося пальцами в края помоста.       Кажется, он не отпустил рук и потом, когда казнь изменника закончилась, и телохранителям пришлось силой разжимать его пальцы.       Тело Ли Джина сотрясает крупная неконтролируемая дрожь, а после его долго тошнит — сперва полупереваренной едою, потом — беззвучными рыданиями, потом — чем-то невидимым глазу.       Наверное, осколками собственноручно разломанной души.       Феретто завидует мальчишке — потому что у него есть на это право.       Право обнимать.       Право оплакивать.       Право скорбеть, не скрываясь.       Право не стоять рядом с братом на помосте, под вспышками снимающих казнь фотокамер.       Незримый вихрь выдёргивает Феретто с гнилостного мёртвого дна — для того лишь, чтобы ударить о камни — снова, и снова, и снова, и в душе его что-то ломается и трескается, как панцирь моллюска — под ногою неосторожного рыбака.       Как кости Асако — под молотом палача.       Тогда, в шестнадцать, Феретто не упал наземь, не забился в истерике, не скривил в болезненной гримасе губ.       Ни на людях, ни после, уже в покоях.       Сейчас он тоже стоит, не шелохнувшись, лишь обтирает лицо надушенным платком — на белом гладком шёлке желтеют некрасивые пятна пота, похожие на каракатиц.       Тогда, на помосте, что-то надломилось в его душе, сгорело под жестокими лучами солнца, раздробилось о пыточный молот, ушло вслед за насытившимся приливом.       Для того, чтобы вернуться сейчас стократно — осколками, обломками, уродливым подобием прежнего.       Ему нестерпимо больно, ему страшно, как наверное, бывает больно и страшно моллюску, лишённому раковины и беспощадной детской рукою выброшенному под палящие лучи Аматерасу.       Ему кажется, что развороченные-истёрзанные кровавым приливом лёгкие более не смогут сделать ни единого вздоха.       Но это только кажется.       Он крупно вздыхает — наверное, со стороны его смятение легко принять за привычный гнев — и поднимает глаза на Ли Джина, чьи плечи всё ещё вздрагивают от беззвучных рыданий.       Не будь этого невозможного мальчишки — не было бы глупого вопроса.       Не было бы вопроса — не пришла бы боль.       Только вот… всё уже случилось, боль вернулась, и мальчишкиной вины в том нет.       Он не убивал Асако и не соглашался с его смертью.       Его и на свете тогда не было.       Но он тоже выбрал между сердцем и долгом.       Выбрал правильно.       И его душа сейчас тоже превращается в выжженные окровавленные обломки.       Так… не должно быть.        — Что ж, я впечатлён силой твоего духа, Ли Джин, — говорит Феретто и не слышит своего голоса. — Потому… дозволяю тебе похоронить эту женщину по вашим обычаям.       В конце концов, Империя всегда уважала доблесть, а бойцы «Ландыша», элитного подразделения северян, в своём мастерстве не уступали лучшим выпускникам Академии.       А может, даже превосходили их.        — После же… Эй, там! — оборачивается Феретто к подбежавшему имперскому офицеру. — Проследите, чтобы этому солдату выдали форму, лейтенант, — он брезгливо кривится, покосившись на покрытые кровью и копотью северные тряпки. — И отвели его в санчасть. Кажется, у него сломаны рёбра.       Мальчишка смотрит неверяще, и Феретто почти благодарен ему, потому что от этого взгляда в душе вновь поднимается спасительное раздражение:        — Или ты желаешь бросить её в ров вместе с прочими?! Делай, что сказано! Побудешь с южанами… пока что.       С растущим ужасом Феретто понимает, что раздражение не справляется с болью, лишь глушит её подобно слабой анестезии.       Впрочем, ему всё равно.        — И вот ещё что, лейтенант… Если с мальчишкой что-то случится — отвечаете головою.       Он не помнит, как дошёл до дома старосты.       Не помнит, что сказал часовому.       Он с силой захлопывает хлипкую дверь и едва не спотыкается об осколки стакана, вновь выругав уже как сутки мёртвого адъютанта. Бестолковый паршивец полез под пули, и по его милости эти осколки теперь останутся неубранными, а постель Феретто — холодной.        И так будет до тех пор, пока из столицы не пришлют нового.       Ему просто необходим новый адъютант. И как можно скорее.       Разумеется, он тоже будет понятливым, исполнительным и чистокровным, но… это ничего не изменит.       Боль вернулась, и она теперь никуда не денется.       Руки дрожат, как после тренировки в Академии, и ему не сразу удаётся набрать воды в стакан.       Вода снова похожа на пот, смешанный со слезами. Кажется, на складе оставалась ещё минеральная, в бутылках… да, точно, он отправил за нею адъютанта.       Плевать.       Горькая вода не приносит облегчения — лишь жажду ещё большую, и в какой-то миг Феретто жалеет о своей давней нелюбви к сакэ и заокеанскому алкоголю, от которых тело становится ленивым, а мысли — медленными, как могильные черви.       Впрочем, сейчас ему не помог бы даже алкоголь.       Больно. Больно. Больно.       Феретто сползает по стене, обхватив голову ладонями.       Чернота за окном против его лица кажется разрытой могилой, ветхие занавеси — истлевшим белым кимоно мертвеца.       Чернота тянет сладковатой гнилью.       Наверное, это потому, что тела убитых северян уже сдались разложению.       Феретто долго всматривается в черноту, а ещё дольше — в очертания брошенной на стол катаны.       Протягивает ладонь, касаясь обитой кожей ската рукояти, знакомой до микроскопического скола, достаёт оружие из ножен, даже примеривается для удара… а потом вновь утыкается лицом в колени в беззвучном вое, опоздавшем на двадцать два года.       Ему никогда бы не хватило мужества покончить с собою, как воины древности, живущие по кодексу бусидо.       Наверное, это потому, что он слаб душою.       А может, дело в другом. Воины древности отдавали жизнь за идею, а он лишь бежит от трусливой презренной боли.       За это… не умирают.       Он так и засыпает там, у стены, с катаной в руках, против пахнущего сладковатой гнилью окна.       Ему снятся узорчатые стены дворцового сада, снятся фонтаны и снятся магнолии.       Снится белый упитанный кот и грязно-жёлтый чужак, вцепившийся в его горло.       Снится собственный позорный рёв.       Снится мальчик тремя годами старше, бросившийся на выручку любимцу.       «Кажется, это ваш, дэнка Феретто?»       Напуганный и всё ещё злой зверёк рвётся из его рук, кусая, но мальчишке, кажется, всё равно.       Мальчишка странный. И храбрый.       «Отдай, это мой! Что ты здесь делаешь?»       «Я Асако, сын сёгуна. Будем дружить?»       Странный мальчишка улыбается — тепло, открыто, по-настоящему, будто Феретто друг ему… а потом лицо его идёт рябью, обращаясь сперва куском изувеченной палачом плоти, а после — другим лицом. Круглым, простоватым, с полудетскими ямочками на щеках.       Феретто с воплем просыпается, выхватывая пистолет.       Прямо в лицо ему светит полная северная луна, взошедшая над красной горою Тирисан.