Последний герой

      Луна похожа на заплывший кровью отстекленелый звериный глаз — будто мёртвый бог Мин-Хо смотрит с вершины красной горы Тирисан, некогда бывшей его обителью.       На разорённую деревню.       На то, как южане стаскивают мертвецов во рвы и заливают бензином, переговариваясь.       Тихо, буднично, почти весело.       Война стала привычкой и для них тоже, просто на этой войне южане привыкли побеждать.       Вернее — пировать на давлёнке, оставленной хищником пострашнее.       Ли Джин щурится, отводя взгляд от окоченевшей звериной луны, и вновь берётся за древко лопаты.       Старики говорили, что могучий Мин-Хо мёртв вот уже много веков.       Может, его сжёг свет беспощадной властительницы Островов.       Может, он пал в ту пору, когда материк сотрясали дикие степные орды под чёрно-серебряным знаменем бога войны, что шёл в битву вместе с сонмом своих мёртвых жён, жадных до кровавой охоты.       А может, Великого Тигра разорвали крылатые чешуйчатые звери, которым некогда молились за Стеной.       Старые сказки были разными, но заканчивались всегда одинаково.       Плохо заканчивались.       Несправедливо.       «Разве ж можно убить бога? — ласково смеялся отец и с добротою трепал его по волосам, старческой рукой вытирал с глаз подступающие слёзы. — Конечно же, старик Мин-Хо выбрался из ловчей ямы, которую сотворил для него жестокий бог степей вместе со своими коварными жёнами! Но он был слишком слаб и потому отправился зализывать раны в своё логово».       Отец умел говорить с духами, и ему, наверное, было виднее.       Впрочем, Партия учила, что Великого Тигра и вовсе придумали тхандже — для того, чтобы тёмный люд не смел противиться их власти, дарованной самим богом.       Ли Джину всего двадцать, и он не знает, кому верить.       Он лишь снова и снова поддевает лопатой по-осеннему неподатливую землю, стараясь не думать более ни о чём.       Стараясь не смотреть на мёртвое тело, обёрнутое белой занавеской.       На удивление чистой и даже пахнущей сушёными цветами ландыша, будто её вытряхнули из распотрошённого комода, а не сорвали с первого попавшегося окна.       «Вот, хватит тебе! — проворчал полноватый южанин с перебинтованным ухом, швыряя бесформенный белый ком ему под ноги. — Кабы не Его Высочество, который бесконечно добр к презренному гайдзину…»       Наверное, себя-то южанин мнил человеком высшей расы.       Ли Джин не видел смысла в том, чтобы переубеждать его.        — А побыстрее нельзя?!       Приставленный к нему имперский лейтенант злится.       Он топчется на месте и раздувает ноздри, как молодой норовистый конь, но не уходит, не решаясь, наверное, ослушаться Принца Хорька.       Или не доверяя южанам.       А может — и то, и другое.        — Заканчивай уже! — повышает голос лейтенант и со злостью мотает головою, копируя, должно быть, Принца Хорька. — Делай, что сказано! И поживее!       Лейтенант едва ли старше Ли Джина и ему, наверное, кажется, что злобное разнузданное раздражение делает принцем и его тоже.       Что он тоже имеет право… на всё.       Говорят, тхандже считали так же, но Партия сделала равными всех.       По меньшей мере, на бумаге.        — Я что же, всю ночь здесь стоять должен?! Этой девице уже всё равно, а мне ещё…       Кажется, он говорит что-то ещё, но Ли Джин не слышит.       Он ждёт боли — такой же, как примерно часом ранее, когда Принц Хорёк из жестокой бессмысленной прихоти выдернул наружу потаённое, светлое и вечное, обнажил пред всеми самую его душу и бросил в грязь, под подковы чёрных лакированных сапог.       Те, кому нравится чужая боль, всегда знают, как именно причинить её и куда ударить, чтоб наверняка.       В извращённой прихоти Принца Хорька всё же был смысл.       Смысл изломать, искалечить, вывернуть наизнанку.       Лишить достоинства и воли, дарованных каждому человеку от рождения, вместе с телом и душою, стереть, содрать, вытравить, оставляя лишь злобу да рабскую преданность.       Сделать с ним то же, что Император сделал с южанами.       Вместо боли приходит злость — слепая, красная, затопляющая, от которой чешутся кулаки и больно глазам.        — Наверное, она была хороша в постели?       Сбить бы имперского ублюдка с ног, впечатывая кулаки в самодовольное наглое лицо — снова, и снова, и снова, до содранных костяшек и кровавой пелены перед глазами.       За неё.       За родную деревню.       За командира и за друзей.       За Север.       За… всё.       Но Ли Джин стискивает зубы и тяжко мотает головою, прогоняя наваждение.       Нельзя.       Принц Хорёк. Запретный город. Император.       Злоба уходит, возвращая мыслям ясность.       Отец говорил, что гнев сушит душу, подменяет собою разум и неминуемо ведёт к поражению.       У Ли Джина есть право только на победу.        — Её звали Юн Лин, сэр, и её дух ещё здесь, — тихо говорит он, опуская глаза. Вдруг этот лейтенант, подобно Принцу Хорьку, тоже разглядит в них больше, чем следует. Тогда её смерть станет напрасной. Тогда всё станет напрасным. — Я должен помочь ему воссоединиться с предками в загробных угодьях Мин-Хо. Это… не займёт много времени.       Лейтенант брезгливо дёргает углом рта:        — Ты же не собираешься петь тут гимны в честь Партии?