Последний герой

      Ли Джин не удостаивает его ответом, вновь взявшись за лопату.       Гимн Партии встречал народ по утрам с началом радиовещания, лился из громкоговорителей на столичной площади и — подобно молитве — звучал на похоронах лучших сынов и дочерей Севера, что отдали свои жизни за отчизну, Партию и Вождя.       Таких, как Юн Лин.       «Сияет утро над Полуостровом, наша воля стойка и живёт дух правды у нас в груди. Как монолит, идём мы сквозь бури…»       Он помнит эти торжественные и гордые слова наизусть ещё со школьной скамьи и повторил бы их без запинки, даже будучи разбуженным среди ночи или в несчастливый час перед рассветом, когда тьма особо густа, а демоны-токкэби выходят на охоту за душами спящих.       «Мы сокрушим разгневанное море и поведём за собою весь мир…»       Эти слова бы звенели гневно и гордо на столичной площади, давая надежду тем, кто остался, и был бы оружейный залп, и развевалось бы сине-багровое знамя тхэгыкки с символикой единства трёх начал — народа, Партии и культуры, и сам Вождь спустился бы по серым ступеням здания совета, дабы проститься с народной героиней.       Но здесь, у одинокой разрытой могилы под звериной луною слова гимна кажутся… слишком смертными, неуместными, неправильными, лишёнными всякого смысла.       Почти издёвкою.       Оттого, что будут сказаны убийцей или оттого, что распахнувшаяся перед Юн Лин вечность требует иных слов?       Надежда, отвага и гордость нужны лишь тем, чей земной путь ещё длится, но из живых тут только враги и Ли Джин.       А где-то там, за стеною темноты, похожей на густое чёрное молоко — Принц Хорёк, который дозволил ему похоронить Юн Лин по северному обычаю, дав выбор, которого нет.       Он проверяет.       Он сказал «пока что».       Он ещё не решил.       Если ему донесут о подобном… вольнодумстве мальчишки-перебежчика, он прикажет расстрелять Ли Джина как предателя или — того хуже — оставит его среди южан навсегда.       Тогда шанс будет упущен.       Тогда Ли Джин никогда не окажется в Запретном городе.       Не встретится со своим врагом лицом к лицу.       Всё это будет зря.       Потому Ли Джин, закончив с могилой, заводит тихую заунывную молитву без слов, которую не раз слышал от отца, провожавшего односельчан в последний путь.       Юн Лин погибла безвременно, последние её часы — часы их общего поражения и общего плена — были мечены болью, а потому её дух легко может повернуться ко злу и, мучимый своим же страданием, станет сеять беды среди живых.       Этого допустить нельзя, а потому Ли Джин продолжает ритуальное пение, уже не оплакивая, а заклиная.       Он поёт о загробных угодьях Великого Тигра и о духах-хосинах, малых подобиях бога, что спускаются за умершими с небесных гор, о призрачном море и о могучих соснах, проросших сквозь панцирь серых скал.       О родных и близких, что ждут исстрадавшуюся душу там, за чертою вечности, и о…        — Ты не можешь побыстрее?! — вновь напоминает о себе имперский лейтенант, обрывая его на полуслове.        — А вы не можете просто помолчать, сэр?! Разве в Империи не принято хоть немного… уважать смерть?       Лейтенант давится собственной яростью, а Ли Джину хочется зарыдать в голос.       Потому что и без напыщенного ублюдка в этих похоронах неправильно… абсолютно всё.       У Юн Лин нет ни гроба-чхигвана из шести ритуальных досок, ни погребальных одежд, а явившийся за нею хосин, не учуяв сырой оленины и не отведав подношения, рассвирепеет и вонзит клыки в призрачную плоть.       Пожрёт душу вместо того, чтобы отнести её в угодья своего мёртвого владыки, и Ли Джин не сможет умилостивить его, потому что разве станет дух слушать чхукквана -убийцу?!       Ли Джин запрещает себе думать об этом.       В конце концов, разве богу не открыты все тайны и помыслы?! Если Мин-Хо умер не по-настоящему, то здесь, у подножия своей обители, он видел всё.       А раз так, то он пропустит Юн Лин — как и всех павших здесь — в свои владения даже без четырёх дней похорон и без жертвенного столика с благовониями и поминальной едой — сушёной рыбой, вяленым мясом и чаркой рисовой водки.       Давно — кажется, когда Ли Джин едва научился ходить — на такие столики ставили ещё и янтарную статуэтку Мин-Хо, но уже на похоронах мамы их заменил собою портрет Вождя.       Ли Джин помнит полное румяное лицо этого не старого ещё мужчины, помнит его широкую милостивую улыбку и дикий пламень в заплывшем прищуре глаз.       Помнит, что плотское в облике Вождя странным образом мешалось с вечным, человеческое — с наджизненным, телесное несовершенство — с могучей демонической силой, пригибающей к самой земле.       Портрет стоял в окружении двух свечей, и потому десятилетнему Ли Джину казалась, что от Вождя тоже исходит ослепительное потустороннее сияние, как от живого божества.       А может, тогда Ли Джин просто устал плакать сам и утешать новорожденного брата. Соседка говорила, что брат маленький и плачет от голода и людей, но Ли Джину тогда казалось, что так можно плакать только от горя: брат стал сиротою, едва родившись, он совсем-совсем не успел узнать маму, а потому ему много больнее, чем им с отцом вместе взятым! Соседка не стала спорить и, поклонившись портрету Вождя, ушла к прочим собирать поминальный стол, а Ли Джин крепче прижал к себе маленькое тельце, обёрнутое в ветхие серые пелёнки: «Мама была красивой и доброй, и вы бы с нею обязательно подружились! Хочешь, я тебе про неё расскажу?»       Когда соседи разошлись по домам, отец, сердито качая головой, вновь заменил портрет Вождя янтарной фигуркою Великого Тигра.       А после, будто опомнившись, порывисто шагнул к ним с братом и раскрыл тёплые объятия.       Отца здесь нет — он умер перед самой войною.       Наверное, Юн Лин бы ему понравилась.       Глупая непрошеная мысль горчит на языке и сводит скулы, но Ли Джин, справившись с собою, с осторожностью поднимает на руки мёртвое тело — маленькое, лёгкое, почти невесомое.       Коснуться губами губ он так и не решается — не то из-за того, что им не довелось поцеловаться раньше, не то из-за готового лопнуть от злости лейтенанта, не то из-за всего.        — Покойся с миром, достойная дочь Севера. Твоя смерть не станет напрасной. Я клянусь.       Речь его прерывает хриплое карканье пополам со стрёкотом — то припозднившаяся сорока, что сидит в ветвях старой сосны, смешно склонив голову набок. В неверных отсветах луны птичьи глаза кажутся бездонными и бесконечно усталыми, словно бы помнящими мир с самого его рождения.       Отец непременно назвал бы это добрым знаком, ведь сорока — священная птица, вестница и помощница Мин-Хо в мире смертных.       Ли Джин отчаянно хочет считать так же.       Хочет верить, что отцу было открыто больше, нежели многим, и что все его слова, приметы и пророчества были правдой.       Особенно то, которому он двумя часами ранее доверил всю свою жизнь.