Последний герой

       — Ты можешь идти быстрее?       Кажется, лейтенант едва удерживается от того, чтобы не ударить его в спину прикладом — сильно, со всей дури, до болевого шока и кровавых всполохов перед глазами.       Так, как били южане.       Он ведёт Ли Джина в санчасть, мимо тронутых пожаром домов-ханоков — ветхих, покрытых соломою, оставшихся ещё со времён тхандже.       Со времён единого Полуострова, ныне разделённого на Север и Юг.       Изредка меж ними мелькают ханоки зажиточных сельчан с бурой черепицею и рисовой бумагой-ханчжи вместо занавесок, а ещё реже — крепкие дома одинаковой партийной застройки, призванные дать крышу над головой всем и каждому.       В родную деревню Ли Джина цивилизация дойти не успела.       И не успеет.       В горле ворочается глухая тяжкая горечь сродни старой ране, что заживает, но никогда не проходит полностью, до самой старости напоминая о себе головной болью да ломотою в когда-то сросшихся костях. «То душа болит, не тело, — говорил отец ветеранам гражданской войны, приходившим к нему за врачеванием. — Я могу прогнать телесную боль, но с ранами сердца под силу совладать лишь тебе самому. Ни я, ни даже старый Мин-Хо не сумеют помочь тебе, коли ты не позволишь своей душе исцелиться».       Наверное, Ли Джину отец сказал бы то же самое.        — Чего встал?! Шевелись!       Они идут дальше, петляя по заросшей грунтовой дороге со следами сапог, танковых гусениц и мотоциклетных шин.       Мимо огородов с мелким картофелем и жухлой капустою-кимчи.       Мимо настороженных взглядов имперских часовых.       Мимо взрывов грубого солдатского хохота из-за окон.       Мимо радиоприёмника с хрипловатым голосом певицы-вегукин, поющей что-то томное, страстное, бесстыдное, и сильный голос её тает где-то в высоком чернильном небе, переплетаясь с шумом сосен, с горным эхом и с ветром со схваченного заморозками рисового поля, и рвётся-сжимается что-то в душе, тянет тоскливо и печально, и…       Ли Джин останавливается, заворожённый.       Чудное и странное пение не похоже ни на северные марши, ни на молитвы шаманов Мин-Хо, ни на злую весёлость строевых песен Империи.       Оно тянется по тонким проводам издалека, из земель белокурых и круглоглазых людей, бледнолицых, будто привидения, и столь же ненасытных.       Почти столетие назад вегукин едва не сокрушили Страну-за-Стеною, едва не обратили Острова колонией, а тхандже принудили к кабальному договору на вывоз золота и меди.       Они ушли, отвлечённые лишь распрей промеж собою.       Они ушли, но у их методов нашёлся достойный продолжатель, а их военные разработки и чертежи в руках островных инженеров обратились страшным оружием.       Наследие бледнокожих завоевателей смешалось с упорством и методично-гениальной жестокостью Империи, порождая чудовище, которое вегукин пришлось признать равным себе.       Впрочем, неведомая певица с удивительным потусторонним голосом в том едва ли виновата.       Имперцам и южанам эта женщина столь же далёкая и чужая, что и Ли Джину, но они слушают её, боясь выдохнуть.       Наверное, есть в мире вещи, красота которых открыта всем без исключения, всем, кто называет себя людьми, без оглядки на богов, выговор или разрез глаз.       Неведомая женщина поёт о любви и о страдании, о счастье и об отчаянной борьбе за него, и хриплым отрывистым словам её не нужен переводчик.        — Что, нравится тебе песня, гайдзин? — спрашивает лейтенант, когда дивная музыка стихает, сменившись чеканной речью имперского диктора. Кажется, лейтенант тоже слушал. — Эйлин Эйрих её зовут. Любимая певица Его Высочества.       А после добавляет хвастливо:        — Им мы тоже принесём свет Аматерасу! Как только с вами разделаемся. И со Стеною.       Ли Джин не отвечает ничего.