Последний герой

      — Нам сюда! Пошевеливайся, чернь!       Они идут дальше, к самому подножию слившейся с ночью горы, вглубь деревни, где ещё остались почти целые дома, не тронутые залпами орудий.       Поворот.       Ещё один.       Дорога кажется ему странно знакомой, но Ли Джин не доверяет ни темноте, исказившей очертания и голоса, ни собственной памяти — разве в отступлении, похожем на паническое бегство, можно было разглядеть хоть что-то?       Вернее — не хочет доверять.       Потому что имперцы могли устроить госпиталь где угодно.       В здании сельсовета.       В доме культуры — эта деревня большая, куда больше его родной, тут обязательно должен быть дом культуры!       В библиотеке — уж она тут точно есть! Конечно, не такая, как при столичном университете, поменьше, но…       За поворотом белеет нарядное каменное здание, почти скрытое среди кустов гибискуса, и Ли Джин против воли останавливается, понимая.       Его шатает.       Он старается дышать мелко и ровно, насколько позволяют ломанные прикладами рёбра, но к горлу всё равно подступает липкая красная тошнота.       Наверное, его вырвало бы, если бы было, чем.        — Чего встал?!       Потерявший всякое терпение лейтенант хватает его за шиворот, почти волоком тащит за собою — вперёд, к показавшейся за поворотом сельской школе.       Во времена тхандже она наверняка звалась соданом и была открыта лишь сыновьям зажиточных крестьян или — куда реже — способным бедняцким мальчишкам, за обучение которых готова была заплатить вся община.       Партия сделала равными всех. Содан стал народным училищем, росписи с изображением Мин-Хо сменились символами Триединства, а резные узорчатые двери распахнулись для каждого, кто был рождён человеком.       Партия ценила знания, но войне до них дела не было, и за минувшую неделю дом книг успел побывать и бомбоубежищем, и северным госпиталем. А потом, когда в деревню вошли озверевшие от боя южане — стал пыточной и скотобойней разом.        — Что, Твоему Высочайшему Высочеству не по душе наш импровизированный госпиталь?! Уж извини, — лейтенант издевательски разводит руками, выпустив его ворот, — в этой дрянной деревне нашлась только дрянная школа!       Ли Джину хочется смеяться и плакать в одночасье.       Наверное, только имперцы стали бы лечить раны… там же, в средоточии ужаса, муки и отчаяния.       Наверное, боль полуживотных, возомнивших себя людьми, для имперцев и не боль вовсе.       Но ведь… можно отмыть кровь.       Можно застелить изрубленные штыками постели чистым бельём.       Можно сжечь портрет Вождя и на его место водрузить статуэтку девятихвостой лисы Инари, преданной спутницы Аматерасу и проводницы её воли в мире смертных. Доброй воли, ведь белошкурую Инари владычица Островов направляет лишь к тем, кто заслужил особую её милость. Оно и немудрено: под быстрыми лапами божественной лисицы вырастает сытный рис, следы её оборачиваются алмазами и крупным жемчугом, а одно только прикосновение к её чудесной сияющей шерсти изгоняет всякую хворь.       Можно убеждать себя, что доктрина их Императора вернее забытых сказок.       Можно запереться за хлипкими дверьми и накрыть голову подушкой.       Но… неужели они не видят?       Не понимают, что так нельзя?        — Ну?!       Лейтенант смотрит с плохо скрываемой яростью.       Он — не понимает точно.       Ну и пусть.        — Прошу прощения, сэр, — говорит Ли Джин, справившись с собою.       Он шагает вперёд, но оскальзывается на предательски мягкой земле и летит куда-то вниз.       В чёрный зев прогоревшего рва.       В ещё горячий человеческий пепел.       В запах боли, обратившейся в угли.