Последний герой

       — Эй, смотри под ноги, придурок!       Краем глаза Ли Джин успевает заметить, как пальцы лейтенанта хватают пустоту.       А потом он падает на спину, задохнувшись болью в хрустнувших рёбрах.       Или — болью чужою, болью долгой и мучительной, от которой ныне остался один лишь чёрный пепел.       Пепел запорашивает его глаза и забивается в ноздри.       Отвратительным горячим песком оседает в глотке.       Растекается по лицу погребальной маской из забытых курганов, что, верно, и поныне остались ещё в бескрайних диких степях страны Ворона и Волка.       Будто хоронит заживо.       Горло немедленно сводит судорогой, и он не может ни застонать, ни вскрикнуть, лишь, силясь подняться, в панике скребёт пальцами по хрупким прогоревшим останкам, по спёкшемуся костному мозгу и по обрывкам когда-то белых халатов.       Ворвавшиеся в госпиталь имперцы не пощадили даже медсестёр.       Наверное, окажись тут отец, он увидел бы не только останки.       Он увидел бы, как сверкают окровавленные штыки.       Увидел бы, как южане с грубым хохотом выволакивают из госпиталя беззащитных женщин.       Как рвут на них одежду, набрасываясь оголодавшими дикими зверьми.       Как после толкают их в ров ещё живыми.       Как чернеет и пузыриться истёрзанная плоть.       Отец задохнулся бы горьким бензиновым дымом и оглох бы от проклятий и долгих мучительных воплей.       Ли Джин не умеет говорить с духами, но ему кажется, что он тоже слышит надрывные животные крики и… что-то ещё, плохо различимое, звучащее на самом краю сознания, в кратком промежутке меж частотами.       Он слышит звонкий, нежный девичий смех, что с каждым своим переливом искажается, дробится и множится, перетекая в злобное рычание жадного до крови хищника, терзающего ещё живую дичь.       А после, затихнув, меняет обличье, вновь обращаясь прекрасным и страшным голосом, которому нет места в мире смертных.       И… нет места на Севере.       Ли Джина вновь охватывает паника, и он зажимает ладонями уши, пытаясь изгнать порождённую ранами и ужасом слуховую галлюцинацию.       Он не сразу замечает, что в лицо ему наотмашь бьёт холодный электрический свет карманного фонаря.       Не сразу различает обращённые к нему слова, полные не жалости, но злого брезгливого волнения.        —… живой? Не вздумай подыхать!       Лейтенант больше не копирует Принца Хорька. Теперь он напоминает кота, по неосторожности расколотившего цветочный горшок или вазу, а после замершего в трусливом ожидании хозяйских шагов.        — Его Высочество будет недоволен! — по-кошачьи шипит лейтенант — скорее, не Ли Джину, а себе самому — и поднимается на носки, торопливо оглядывая переплетения ночных улиц и безмятежный тихий двор пыточной, ставшей госпиталем. — Я… не собираюсь отвечать за твою смерть, ясно тебе?       Ли Джин хочет ответить, что ему всё равно, но ему мешает спазм, стянувший горло подобно звериным челюстям.        — Эй, вылезай из ямы! Сейчас же! Можешь?       Наверное, Ли Джин не может, потому что он не в силах даже вытянуть руку перед собою.        — Делай, что сказано!       Между ними едва ли больше двух метров, но визгливый голос лейтенанта звучит глухо, будто пробиваясь через стену бетона.       Или — с того света.       А может, Ли Джин уже умер, так и не исполнив своей цели?       Догадка окатывает его ужасом ещё большим, но Ли Джин усилием воли заставляет её исчезнуть.       Он жив.       Это просто шок.       Этот ров — всего лишь малое земное подобие Мёртвых Рвов Аматерасу, её загробной мучильни для грешников и неугодных, а испугавшемуся за свою шкуру имперскому ублюдку далеко до чудовищной Ками-но-Кицунэ.       Лейтенант склоняется надо рвом, пробует сапогом землю, брезгливо отряхивает рукава щегольского мундира.       Кривится, зажав нос надушенным платком.        — Ну и вонища! Да тут ноги переломать можно! — ругается он, резво вскакивая и подхватывая упавший фонарь. — Чтоб тебя! Никуда не уходи, сейчас тебя вытащат!       Шаги лейтенанта стихают, и Ли Джин остаётся один на один с трупным зловонием, лунным светом и темнотою.       И с теми, кто прячется в ней.