Последний герой

      Лейтенанта долго нет.       Наверное, он, опасаясь ярости Принца Хорька, ищет неболтливых южан… и верёвку.       Может, даже лестницу.       О том, что про него просто забыли, Ли Джин предпочитает не думать.       Лейтенанта нет, но отчего-то Ли Джину кажется, что он не один.       Здесь, на дне рва, вместилища муки и смерти, есть кто-то ещё.       Глупая, неправильная, совершенно бредовая мысль вновь заставляет его оцепенеть и приподняться на локтях, всматриваясь в дальние углы извилистого рва, туда, где копошится тьма, не подвластная свету звериной луны Мин-Хо.        — Кто здесь? — тихо спрашивает он, закашлявшись.       Спрашивает для того лишь, чтобы услышать человеческий голос, пусть даже собственный, слабый и хриплый.       Потому что он знает наверняка: имперцы не оставляют живых, неукоснительно исполняя чудовищную в своей жестокости доктрину «трёх дочиста».       А если бы и не так… Разве кто-то уцелел бы после насилия, штыков и беспощадного бензинового пламени?       Живых тут нет и быть не может, но Ли Джину кажется, что кто-то смотрит на него из темноты, затаившись.       Нет — выжидая.       Скрадывая, будто хищник.       Ли Джина вновь охватывает страх.       Он с усилием садится и, подцепив пуговицу на рукаве, и без того почти вырванную с мясом, бросает её в темноту.       Ответом ему — еле слышный стук и всхолыхнувшаяся чёрная взвесь.       Здесь никого нет и быть не может.       Это просто шок.       Игра разума, измученного болью, усталостью, ранами длиною в три года.       Он читал о необъяснимом ужасе, что порою настигает спелеологов в глуби затхлых пещер, альпинистов — близ венчающих степь чёрных скал, таёжных исследователей — в самом сердце непролазных лесных чащоб Страны-у-Последнего-Моря.       Истощение, одиночество и долгие недели на надрыве человеческих возможностей ломают даже самых отважных и крепких волей людей, заставляя видеть, слышать или чувствовать то, чего нет.       Заставляя кричать, выть, царапать лицо до крови, снова и снова биться головою о гиблый чёрный камень, искать спасения в звериных клыках или же на дне исходящих мёртвым паром ущелий.       Книги из университетской библиотеки называли это синдромом воплощённого присутствия, отец — ловушкой демона или потревоженного духа.       Книг тут нет, отца — тоже, Ли Джин говорить с духами не умеет, но ему всё равно кажется, что кто-то смотрит из темноты, следит голодными застывшими глазами, кружит в тенях, пробираясь по тонкой грани между миром людей и миром загробным.       Так выслеживает свою добычу тигр, так акула сужает круги вокруг одинокого пловца, чудом уцелевшего в кораблекрушении.       Будто исправляет досадную ошибку свирепых океанских волн.       Ли Джин тоже до сих пор жив… благодаря ошибке.       Или жестокой прихоти.       Всё ближе и ближе, тенью за пределами бокового зрения, болезненной горячей дрожью, что прошивает тело подобно автоматной очереди.       Нечто похожее Ли Джин чувствовал в семь, когда отцу приходилось возвращать в мир духов рассерженного хосина.       Но это… не хосин. Спутники Мин-Хо дики и переменчивы, подобно всякому зверю, но им нет места в земном подобии Мёртвых Рвов Аматерасу.       Они не станут кормиться болью и страхом тех, кто пал от пуль и штыков её последователей.       Это что-то, пришедшее с захватчиками.       Пришедшее за ним.       Поток направленной, первородной злобы едва не сшибает его с ног, будто взрывная волна.       А потом от смешанных с золою останков, оттуда, где тьма кажется особенно густой, отделяется маленькая чёрная тень о девяти хвостах.       Не хосин.       Не токкэби.       Не белошкурая жемчужная проводница доброй воли Аматерасу, но орудие её гнева.       За ним явилась Ками-но-Кицунэ, вестница скорой гибели, приносящая пожары и губящая урожай, пирующая на полях войны и терзающая грешников в Мёртвых Рвах.       Чёрная демоническая лисица обходит Ли Джина по кругу, дозволяя разглядеть себя.       Клыки её острее штыковых лезвий, шерсть кажется сотканной из дыма горящих городов, а не по-звериному жестокие глаза горят ненавистью и пронзительной пустотою.       Впрочем, иначе и быть не может, ведь когда-то очень давно ручные лисы-оборотни Аматерасу были смертными женщинами.       Сейчас же… Ками-но-Кицунэ не спешит нападать, может сколько угодно играть с оцепеневшей от ужаса жертвой, потому что знает: против воплощённого потустороннего зверя бессильны и пули, и заговоры.       А если бы и не так… у Ли Джина нет ни штыка, ни автомата, а забытый осколок снаряда, которым он перерезал стянувшую его руки верёвку, остался где-то там, под блестящими лакированными сапогами Принца Хорька.       Где-то за пределами чудовищного рва.       Где-то в мире живых.       Из живых, о которых стоило бы помнить, у Ли Джина остался только брат.       Он стискивает пальцами виски, стараясь думать о вестибюле столичного интерната и о тихом серьёзном мальчике с лицом взрослого — таком, каким он был в их последнюю встречу два года назад.       «Ли Йонг! Помоги мне, ответь!» — хочется крикнуть ему, но отчаянный вопль застревает в горле, а мальчик не слышит, продолжая сосредоточенно катать по игрушечной железной дороге игрушечный поезд с игрушечными солдатиками.        — Прошу тебя, брат!       Мысль наконец становится словом, и Ли Йонг поднимает голову.       Но вместо добрых чёрных глаз на него смотрят звериные глазницы Ками-но-Кицунэ, полные жестокого голодного предвкушения.       Брат открывает рот, и не звонкий детский смех слышится Ли Джину, но безумный лисий хохот пополам с голосами мёртвых и стонами умирающих.       Отец.       Товарищи.       Юн Лин.       Ли Джин в ужасе отшатывается и мотает головою, силясь прогнать галлюцинацию.       Сначала Ками-но-Кицунэ отнимет у него разум, заставит забыть всё то вечное и светлое, ради чего стоит жить, утопит в чёрном вязком отчаянии, и лишь только потом пожрёт душу и тело, навсегда стирая с ткани мироздания.       Этого допустить нельзя.       Он… должен вернуться.       Ли Джин ловит себя на постыдной мысли о том, что обрадовался бы сейчас даже гоготу южан, даже злому шипению лейтенанта, даже раздражённым визгливым воплям Принца Хорька.       Потому что это значило бы, что кошмар закончился.       Но их тут нет.       Есть лишь воплощённый зверь и его добыча.       Может, отец сумел бы отправить демоницу обратно в Мёртвые Рвы, но отца тут нет тоже.       Чудовище — кажется, теперь оно стало больше лисы и даже больше тигра — взрывает когтями человеческий пепел, скалит клыки, колотит оземь девятью страшными хвостами, будто забавляясь.       Будто кормясь бессилием и ужасом смертного, на которого указала ему его жестокая владычица.       Аматерасу знает о пророчестве отца.       Знает о Ли Джине.       Ками-но-Кицунэ рычит и припадает к земле, готовясь к броску.       Богиня послала за ним чудовище Мёртвых Рвов, потому что считает опасным.       Потому что он может победить.       Мысль — странная, безумная, отчаянная — упреждает звериный прыжок лишь на мгновение, заставляя откатиться влево.       Заставляя со всей силы ударить ногою в бок чудовищной лисы.        — Вон! Пошла вон!       Заставляя зачерпнуть пепел и бросить в оскаленную морду, ослепляя.        — Проваливай!       Страшные клыки, нацеленные ему в горло, вгрызаются в плечо, разрывая гимнастёрку, кожу, мышцы.       В глазах темнеет от боли.       Он кричит и бьётся, силится сбросить с себя тварь, колотит по кошмарной горячей шкуре кулаками, но сознание ускользает, а чудовищная хватка становится лишь злее и крепче.       А потом в лицо ему ударяет холодный электрический свет карманного фонаря.       Тяжесть с груди исчезает, боль в плече кажется уже не такой обжигающей, а мир наполняется звуками, запахами, голосами.       Визгливой руганью лейтенанта.       Холодом, тянущим с гор.       Ночным ветром в высоких сосновых кронах.       Комьями сухой земли из-под чьих-то сапог.        — Давай сюда верёвку, придурок!       Кажется, это тот самый южанин в очках, который требовал от него убить товарищей лично.       Пусть так.       Грубые руки торопливо обвязывают его верёвкой и дёргают вверх.       К живым.       Наверное, Ли Джин упал бы снова, если бы двое южан не подхватили бы его под руки.        — Цел, гайдзин? — быстро спрашивает лейтенант, оглядывая его с брезгливым беспокойством. А после повышает голос, наклонившись надо рвом. — Эй, чего ты там копаешься?!        — Да вот, сэр, хочу достать чудовище, которое едва не загрызло этого жалкого северного труса. И как только она тут оказалась?       Очкарик стоит на дне рва, держа за шкирку маленькую лису — обычную, рыжую, однохвостую.       По-осеннему облезлую и крупно дрожащую.       Ли Джину хочется облегчённо засмеяться.       Его едва не убил маленький зверь-падальщик, что по неосторожности угодил в ров и напал на человека из страха.       Оказавшийся на твёрдой земле очкарик ухмыляется, разглядывая трофей — так же, как днём рассматривал выстроенных перед ним безоружных пленных.       Не будь лиса священным зверем имперцев, очкарик без раздумий застрелил бы и её тоже.       Или задушил бы.       Или бил бы головою о стену, пока не треснут кости и не покажется мозг.       Таким, как он, нравится убивать.       Лиса вертит мордой и сучит лапами, а её рёбра мучительно вздымаются.       Наверное, ей страшны люди, свет, грубая рука, оттягивающая кожу на загривке.       Это нормально.       Наверное, это и правда был всего лишь синдром воплощённого присутствия.       Только вот… к отцу однажды приводили человека, одержимого могущественным демоном-токкэби.       Демона удалось изгнать, но тело несчастного потом ещё долго сотрясала точно такая же неправильная рваная дрожь.        — Эй, полегче, мразь!       Лисица, извернувшись, всеми зубами вцепляется в руку очкарика и, отпущенная им, со всех лап мчится к лесу.