Последний герой

       — Весенней ночью задыхаюсь от запаха сливы, хоть на час забыв о войне…       Госпиталь встречает их удушливым запахом лекарств, химически-жёлтым светом настольной лампы и… стихами.       Надрывными, печальными, смутно знакомыми.        — Ещё только начало весны, а в старой крепости на фронте слышится запах цветущей сливы, — декламирует кто-то с чувством, и взволнованный голос его эхом отражается от облупленных коридорных стен, перекрывая шаги Ли Джина и его провожатых.       Здесь, в мучильне, ставшей госпиталем, эти слова кажутся чудовищно неуместными.       Наверное, потому что до весны очень далеко, меченая войною школа не похожа на крепость, а кровящие бинты пахнут… не цветами.        — Этот придурок что, собирается перебудить всех раненых? — кривится лейтенант, зачем-то придирчиво косясь на себя в отражении тусклого зеркала, а после толкает Ли Джина к лестнице второго этажа. — Нашёл, где репетировать!       Очкарик — он увязался с ними, желая, должно быть, обработать прокушенную лисою руку — лишь хмурится, будто ему нехорошо или… совестно?        — Не спрятать ли хоть один цветочек в письме к моей любимой? — продолжает с отчаянием вопрошать голос.       Ли Джин наконец узнаёт слова, и сквозь красную ослепляющую ненависть в его сердце прорастает изумление.       Он никогда не думал, что имперский военный марш-гунка может звучать… вот так.       Не злой весёлостью.       Не призывом без колебаний отдать жизнь за нацию, Императора и восемь углов мира под сенью Хризантемового трона божественной династии.       Не жестокостью, но мольбою, страданием, любовной клятвой.        — Я готов к смерти, но весенней ночью задыхаюсь от запаха сливы, хоть на час забыв о войне, — продолжает южанин с ефрейторскими погонами и перебинтованным ухом. Кажется, тот самый, что был с очкариком и прочими карателями на площади, а после швырнул под ноги Ли Джину чистую занавеску для похорон.       Южанин стоит, неловко сминая в пальцах фуражку и не смея поднять взгляд на девушку-имперку в чёрно-белых одеждах островной медсестры — хрупкую, с длинными трепетными ресницами и толстой косою, свёрнутой в строгий узел на затылке.       Сражённый красотою своей молчаливой собеседницы, южанин не оборачивается на шаги Ли Джина, не видит, как кривится лицо лейтенанта, не слышит, как с досадой шипит что-то очкарик, он лишь торопливо повторяет своё, неуместное, полубезумное, отчаянное, будто черпая решимость в собственном голосе:        — Разве не приятно побеседовать, о фронтовой друг? Завтра выдвигаемся на передовую.       Девушка тоже не может видеть их из-за уродливого шкафа с лекарствами, похожего на огромную железную гору.       Она молчит, неестественно выпрямившись на стуле, лишь с нервозностью сжимает шариковую ручку в тонких смуглых пальцах. На столе перед нею белеют листы учётного журнала.       Наверное, дежурная медсестра сидит так с тех самых пор, как южанин начал говорить.       Лейтенант с раздражением машет рукою очкарику, прижав палец к губам.       Приказывает молчать, не выдавая себя.        — Пусть даже потом мы опадём вместе с цветами…       Ли Джин ловит взгляд девушки, устремлённый на южанина, и ему становится дурно.       В раскосых её глазах, чёрных и бездонных, будто ночь, нет отклика и нет гнева, нет презрения и нет сочувствия — одно только огромное изумление, с которым ребёнок взглянул бы на заговорившего червя или на собаку, начавшую ходить по-человечьи.       Впрочем, это неудивительно.       Лейтенант рядом с ним давится издевательским смешком.       Имперцы считают настоящими людьми только тех, кто носит в своих жилах неразбавленную кровь Островов.       Иного ждать и не следует, Ли Джину не жаль карателя, расстрелявшего его товарищей, но на душе всё равно становится пусто и гадко, и он вдруг с пугающей ясностью понимает, что даже Принц Хорёк смотрел на него самого… иначе.       Он ярился, как ярятся на человека, он выспрашивал, как у человека, он смотрел, как на смертного врага, но человека.       Не как на заговорившее животное.        — Не шагать ли нам сейчас, приколов белые цветы сливы к фуражкам для самурайской славы?       Эта же медсестра… С каждым новым словом южанина в её чертах всё больше проступает отвращение, и нежное девичье лицо становится почти уродливым. Её точёные ноздри гневно раздуваются, свежие алые губы поджимаются брезгливой полосою.       Впрочем, перебинтованный южанин всего этого не видит.       Завершив своё неловкое признание, он с надеждою поднимает на неё глаза.       Для того лишь, чтобы услышать короткое, презрительное, бьющее наотмашь:        — Пошёл прочь.        — Да-да, проваливай, ничтожный гайдзин! — со злой радостью подхватывает лейтенант, показываясь из-за шкафа и толкая Ли Джина перед собою. — С чего это ты решил, что прекраснейшей Саюри интересно твоё глупое блеяние?! Как смеешь отвлекать её от работы?!       Южанин молчит, глядя перед собою остановившимся взглядом мертвеца.        — Ну и придурок же ты, братец! — фыркает очкарик где-то за спиною Ли Джина. — Говорил я тебе, а ты…        — У тебя слишком много свободного времени?! — наступает лейтенант с ленивой насмешкою. Ни дать ни взять сытый кот, играющий с покалеченной мышью. — Ты слышал Его Высочество. Ступай и принеси этому придурку, — он дёргает Ли Джина за ворот, — что-нибудь из вашей формы.        — Так это… сейчас ночь, сэр, склад закрыт, — спрашивает перебинтованный будто в полусне, скорее машинально, нежели из действительного любопытства. Он всё ещё мнёт в побелевших пальцах фуражку, цепляясь за неё, словно утопающий — за соломинку. — Где я…       — Делай, что сказано! — едва не топает ногою лейтенант, вновь копируя Принца Хорька. — Мне плевать, где ты возьмёшь форму! Сшей, одолжи у своих глупых товарищей, сними с убитых.        — Так точно, сэр. Как прикажете, сэр, — чеканит южанин бесцветным голосом и щёлкает каблуками, вытягиваясь в струнку.       Он уже поворачивается, чтобы уйти, когда в спину ему выстрелом летит подлое, безжалостное, сказанное с единственной целью:        — Только… не бери свою: ты слишком жирный, этому гайдзину твоя форма будет не по размеру.       Лейтенант усмехается не то своей победе, не то чужому поражению, а после оборачивается к медсестре, расцветшей при его появлении, что юная лилия под лучами тёплого рассветного солнца:        — Прекраснейшая Саюри, свет очей моих! Его Высочество приказал лечить этого гайдзина, как лечили бы всякого солдата Благословенных островов.