Последний герой

      Имперская пижама отчего-то совсем не греет, а вот обезболивающее начинает действовать почти сразу.       Ли Джин почти не чувствует круглой белой горечи за вкусом настоящей воды, ледяной, прозрачной, пахнущей горным родником, как в детстве. Он пьёт так жадно, что прекраснейшая Саюри, скривившись, приносит ещё стакан.        — Кто его так? Собака?       Ли Джин не знает, где именно прекраснейшая Саюри постигала медицинскую науку — в университете или в подразделениях страшного «Отряда 732», на чём тренировалась лечить и калечить — на деревянных медицинских манекенах или же манекенах живых, из плоти и крови.       Впрочем, для имперцев нет особой разницы.        — Лиса. Кажется, бешеная.       Как бы там ни было, Ли Джина прекраснейшая Саюри осматривает равнодушно, с методичностью не врача, но исследователя-натуралиста, без жалости тянет края рваной раны на плече, заливает отметины острых лисьих зубов йодом и перекисью водорода.       Нахмурившись, слушает пульс, быстро ощупывает сломанные рёбра, ссадины и начинающие чернеть синяки, а после поворачивается к лейтенанту:        — Жить будет. Я уж думала, что ты позабыл обо мне и не придёшь, Горо-сан.       Равнодушие на её лице сменяется стыдливым почтением, а на нежных щеках загорается робкий румянец.       Будто они одни.       Будто Ли Джина тут и нет вовсе.        — Как же я мог, прекраснейшая Саюри? — разводит руками лейтенант. — Был я в разлуке с тобою подобен блуждающей тени, и лишь мысль, что ты посмотришь мне в глаза когда-то, грела моё простуженное сердце!       Прекраснейшая Саюри с улыбкою опускает взгляд — кажется, эти стихи ей по нраву.       Вернее тот, кто их произносит.       Ли Джину становится гадко, и он вытягивается на жёсткой кушетке, на которой ему велели ждать прихода врача.       Дышать тяжело, каждый вздох отдаётся тупой болью в туго перебинтованных рёбрах, во лбу, в висках, в раненом плече.       Он запрокидывает голову, прижимая ладони к глазам.       Боль слабеет, но вместе с нею уходят и силы на то, чтобы бороться, смотреть, чувствовать.       Впрочем, сейчас ему это ни к чему.        — Но… разве ты не слышала, что случилось сегодня вечером на площади? — продолжает тем временем лейтенант, враз становясь серьёзным. — Нам удалось предотвратить покушение «Ландыша» на…        — Как не слышать! — со страхом понижает голос прекраснейшая Саюри. — Хинэко, моя сменщица, рассказывала, что убийц было десять, но каждый из них стоил целого взвода!       Ли Джин едва удерживается от горькой усмешки. Южане разнесли глупый слух по лагерю, как мыши и птицы в иную пору разносят болезнь, но Юн Лин и правда стоила сотни имперских солдат.       Или одного Принца Хорька.       В горле собирается тяжёлый металлический ком.        — А ещё она сказала, что дэнка Феретто ранен! — продолжает с волнением щебетать прекраснейшая Саюри откуда-то из коридора, а после возвращается с миской рисовых пирожков и чайником-кюсу, расписанным розовыми цветками островной вишни. — Норайо-сан пошёл осмотреть его и до сих пор не вернулся, так что мы не знаем, что и думать!       Лейтенант отодвигает от стены малый железный стол и берётся за спинку стула, с раздражением смахнув вещи Ли Джина на пол.        — Я так тревожилась за тебя! — восклицает прекраснейшая Саюри, и слова её, такие обычные, мешаются с тихим фарфоровым звоном и терпким запахом нагретых солнцем островных трав.       Откликаются в горле тошнотою.       Наверное, из-за контузии.       А может, потому что они неуместны и неправильны здесь, в мучильне, названной госпиталем.        — Твоя подруга столь же болтлива, сколь и глупа, — говорит лейтенант, подливая себе ещё чаю. — Его Высочество не пострадал! Там была только одна немытая девица, и у неё, конечно же, не было никакого шанса против…       Лейтенант говорит что-то ещё с хвастливой усмешкою, но Ли Джин не слышит его.       «Солнце съест Тигра».       Он снова видит перед собою перекошенное злобным раздражением лицо Принца Хорька, повернувшегося, чтобы уйти.       «Потом съест Дракона».       Вновь чувствует, как сжали его плечо тонкие девичьи пальцы в отчаянном жесте не то поддержки, не то прощания, вновь видит, как она смертоносной тенью бросилась вперёд.        — Ах, Горо-сан, это же ты спас его от неминуемой гибели?       «Потом — Ворона и Волка». Отцовские — отцовские ли? — слова бьют в черепную коробку, сжимают голову жестокими тисками, отпечатываются на внутренней стороне зажмуренных век.       Заставляют вновь увидеть деревенскую площадь, остолбенелые лица южан и два нечеловечески быстрых тела, сцепившихся в смертельном объятии.       «А потом уже никто не сможет его остановить».        — Я… выполнял другое важное поручение Его Высочества, а убийцу застрелил вот этот вот гайдзин, — отвечает лейтенант, покосившись на Ли Джина с плохо скрываемой досадой.       Ли Джину всё равно.       «Богиня сильна как никогда, но её замысел претворяет в жизнь могущественный смертный. Он начал эту войну, он ведёт её армии в бой».        — «Служу Империи» сказал, представляешь? Дэнка Феретто, конечно, не поверил и велел мне лично не спускать с него глаз!       Юн Лин тогда почти одержала верх.       У его ног валялся брошенный очкариком автомат.       Он успевал.       «Выберешь правильно — одолеешь зверя в его собственном логове, ошибёшься — даже Последнее Море не остановит его губительный марш».       Ли Джин с беззвучным стоном открывает глаза.       Он выбрал. Он не имеет права на ошибку.       Звериная луна Мин-Хо светит в его лицо, словно одобряя, и Ли Джин тихо улыбается ей, но тут же с испугом поворачивает голову.       Впрочем, лейтенанту и прекраснейшей Саюри до него дела нет — они смеются, близко-близко склонившись друг к другу, шепчутся, будто заговорщики.        — Значит, тебя уже можно поздравить с назначением?        — Можно и так сказать! Сатоши едет домой в цинковом гробу, а зачем выписывать нового адъютанта из столицы, если есть я? Всегда рядом, всегда под рукой. Я ж нарочно курить бросил, чтоб не злить его лишний раз!       Прекраснейшая Саюри улыбается тепло и радостно, будто собственному счастью, с серебряным смехом повисает на его шее.       Не будь Ли Джину всё равно, он бы остерёг их строить планы под звериной луною Мин-Хо, в час его охоты, ибо Великий Тигр дик и переменчив, подобно всякому зверю, и никто не знает, как встретит он просителя, восхитится его дерзостью или же покарает её.       Он ведь и сам обещал этой ночью… многое.       Себе.       Юн Лин.       Всему Северу.       Ли Джин сам не замечает, как проваливается в сон.       Ему снится солнце — красное, жадное, затопившее собою горизонт до самой кромки мира.       Снятся свирепые океанские волны, бьющие о сизый панцирь скал.       Снится тихий шёпот отца.       И отчего-то снится Принц Хорёк.