Последний герой

      Его будит солнце — светит кроваво-алым сквозь сомкнутые веки, растекается болью под черепной коробкой, прогоняет холод проклятой северной ночи.       Напоминает, что он… ещё жив.       Что он должен действовать.       Вместе с ночью уходят и сны — дурные, тяжёлые, бессвязные, не приносящие ни отдыха, ни облегчения, одну только боль в висках и затёкших мышцах. В этих снах он убегал, прячась от кого-то огромного и незримого. Срывал ногти, карабкаясь по изъеденным морской солью отвесным скалам, скользким, будто панцирь моллюска. Кого-то бранил и с кем-то спорил, защищаясь — безо всякого смысла, но до хрипоты, до визга, до застывших в горле позорных слёз.       Привидется же подобная глупость! Даже тело болит, будто по нему проехались танком, а под ногтями темнеет въевшаяся кровь.       В победительном свете Аматерасу нет места навеянным луною кошмарам, а застиранная занавеска больше не похожа на погребальное кимоно мертвеца.       Это хорошо.       Но… как же опять ломит виски! Аматерасу, вот за что ему это?!       Феретто щурит глаза и тянется на бедной жёсткой постели, откидывается на подушки, шарит рукою на прикроватном столике.       Где там таблетки, которые приносил ночью этот глупый врач?!       И почему адъютант до сих пор не подал ему мундир и мантию?!       Чем он вообще занимается?!        — Одежду мне, сейчас же! — страдальчески кричит он в пустоту, но в ту же секунду вспоминает, что мертвецы прислуживать не научены.       Особенно если едут домой в цинковом гробу.       А ещё вчера…       Нет. Не думать. Забыть, как глупый сон.        — Звали, дэнка Феретто?       Кажется, вопль его не остаётся незамеченным — в комнату заглядывает смазливый лейтенант из штабных.       Он появляется быстро, будто только и ждал зова под дверью дрянной комнатушки, которую прежний её хозяин по своей глупости звал спальней.        — Чего желаете?       Кажется, это тот самый лейтенант, что вот уже вторые сутки крутится возле него, с подобострастием заглядывает в глаза, будто ждёт чего-то.       Это раздражает.        — Ты что же, с ночи тут ошиваешься?!       Лейтенант быстро кивает, растянув рот в угодливой улыбке.        — Так точно, дэнка Феретто!       Кажется, так же он говорил вчера вечером, когда…       Осколки стакана блестят на полу безжалостным напоминанием, но Феретто выдыхает — медленно, каждой клеточкой тела, как учили в Академии.       Боль вернулась, но её можно прогнать снова.       Утопить в гневе.        — Коли так, почему полы до сих пор не подметены и вещи не разобраны?! Да вы всякий стыд потеряли!       Похоронить под раздражением.       Жить дальше.        — Виноват, дэнка Феретто! Исправлюсь, дэнка Феретто!       У лейтенанта глупое смазливое лицо, вся красота которого — заслуга одной только скоротечной юности.       Впрочем, сойдёт.       Феретто садится на постели, сжав пальцами ноющие виски.        — Сперва подай мне мундир. И поживее! Поищи там, в чемоданах.       Лейтенант бестолково суетится, не попадает по клавишам хитрого кодового замка, и стук его пальцев по металлу кажется отвратительным лязгом, от которого несчастные виски вновь простреливает болью.        — Да ты, я вижу, издеваешься?! Прочь с глаз моих, бесполезный болван!       Когда за лейтенантом захлопывается дверь, Феретто со стоном сползает с кровати, стараясь не тревожить перевязанную врачом лодыжку.       Он берётся за замок сам, набирает код (кажется, этот болван даже не спросил его!) почти автоматически — хорошая память не раз выручала его в Академии и позже, на службе.       И она же — была погибелью.       Помотав головою, Феретто тянет вверх тяжёлую крышку.       Мундира и мантии в этом чемодане не оказывается, лишь блестит рубинами, бриллиантами и золотом мраморное пресс-папье — подарок Императрицы на тридцатипятилетие.       Как завороженный, Феретто глядит на отлитую в золоте Аматерасу и двух девятихвостых лис в шаре над её ладонями — символ вечного единства света и тьмы, союза любви и ненависти, баланса мировых энергий.       Феретто никогда особо не вслушивался в проповеди храмовых жрецов, считая их пустословием, но сейчас… баланс нужен и его душе тоже.       «Мне хочется, чтобы ты сохранил рассудок… там, — тихо сказала Императрица, вручая ему подарок тогда, перед самой войной. — Чтобы вернулся собою. Чтобы не забывал, кто ты есть».        Она говорила без титулов и протокола, будто они снова были малыми детьми, и в прекрасных раскосых глазах её в редкий миг не было боли мучимого зверя, только печаль и сочувствие, которого он не заслужил.       Императрице было впору ненавидеть его, а не смотреть с болью и тоскою, как она смотрела на казнь собственного брата.       Феретто снова мотает головой, прогоняя непрошеные воспоминания, пахнущие стыдом, бессилием, трусостью.       Вздор, глупый вздор!       Феретто сдержал своё слово, а брат оказался более чем милостив, раз не только сохранил жизнь сестре и дочери предателей, но и дозволил встать рядом с собой!       Не шлюхой, не девкой — законной женою!       Совесть Феретто чиста, но виски снова опоясывает тупая боль, и он с неудовольствием косится на статуэтку — усыпанные чёрными и белыми камнями лисы качаются в шаре, кружатся в колдовском зверином танце, и свет медленно уступает тьме, а после снова берёт верх над нею.       Красиво.       Быть может, мудрецам древности и помогали измышления о вечности и балансе энергий, но… Феретто не назвал бы себя мудрецом при всём желании.       У него свои методы.       Бережно возрузив пресс-папье на стол, он одевается, водит бритвой по щекам, плещет в лицо ледяной водою.       Снимает с запястья разбитые электронные часы и заменяет их механическими, но целыми.       Заботы, большие и малые — злейший враг гибельных праздных мыслей, Север сам себя не завоюет, и начнёт Феретто с осмотра лагеря.       Он распахивает дверь, едва не ударив ею отскочившего лейтенанта.       В душе снова поднимается злость.        — Тебе что же, заняться нечем?! Убери здесь всё, — он с раздражением кивает на комнату за своей спиною, — разбери чемоданы и принеси мне завтрак! У тебя полчаса, и время уже пошло!